Чтение онлайн

Здравствуй, я ненавижу тебя уже.

— Если бы вторая медсестра опровергла слова этой, то было б проще, — Вета бормочет удрученно, — но ее найти не удалось. Она тогда тоже уволилась и уехала. Пропала с концами.

— Ничего, прорвемся, — Ромка цедит ожесточенно, тормозит на светофоре и с навигатором сверяется.

Я же разглядываю.

Пятиэтажки и частный сектор.

Машины на чистых тихих улочках с липами и тополями вдоль тротуаров.

Заправка.

Парк с чертовым колесом и трибунами.

Щекастый бутуз играет в песочницу, плюхается на попу и, пока бабка всплескивает руками и мчится поднимать, сосредоточенно продолжает утрамбовывать песок лопаткой. Бежит собака, останавливаясь на красный, ждет и на такого же ожидающего велосипедиста смотрит. Гуляют матери с колясками, влюбленные парочки и дети, а две женщины стоят у «СтройМага» дискутируют оживленно и огромные сумки им не мешают.

Город… живет.

А Кирилла судят.

— Машин… не приткнуться, понаставили, — Ромка ворчит с интонацией матерого водителя, пригибается, всматриваясь, в поисках места.

Проезжает.

— Стой!

Я кричу, а Ромка ударяет по тормозам.

Ругается замысловато, но… не слышу.

И не вижу.

Вываливаюсь на очередную тихую улицу, где метрах в пятидесяти от меня за кованой оградой и кустами акаций возвышается с флагами здание суда, пробираюсь между припаркованными машинами на тротуар, останавливаюсь, ибо ноги в первый раз наливаются свинцовой тяжестью, как пишут в книгах.

Не идут.

И кто-то из прохожих, выговаривая сердито про соленые столбы посередь дороги, задевает плечом, пихает, но… все равно.

Я не могу оторвать взгляд от Лаврова.

Он не замечает меня.

Курит привычно, привалившись к капоту своего обожаемого монстра, щурится не менее привычно и иронично, разговаривает с пузатым дядечкой в круглых очках и с блином залысины на макушке, в коем по фотографиям Кветы я признаю Петра Васильевича, бывшего главного врача, его сняли с должности.

Дали народу требуемую кровь.

А сегодня?

Если Кирилл стоит тут, то… оправдали?

— … вишь разговаривают, как ни в чем не бывало…

— … да понятно, что виноват. Ай… своих просто завсегда прикрывают, а девку бедную запугали, вот и отказалась от слов…

Идущие мимо меня две бабки, злобно оглядываются, переговариваются громко и от их слов я вздрагиваю, не слышу продолжения, но мне хватает и этого.

И они не правы.

Не виноват.

И как ни в чем не бывало Кирилл не стоит.

У него скупые движения, четко выверенные, а на лице застывшая каменная маска равнодушия, безразличия и непробиваемого спокойствия.

Хладнокровия, которое я видела только в ночь аварии.

И шаг к нему делается сам, второй, а на третий разрывается вибрацией и «Leb' deine Tr"aume»[3] мой телефон, заставляет подпрыгнуть, а Кирилла обернуться.

Увидеть меня.

Дать трещину хладнокровию, невозмутимости и выдержке.

И, отвечая не глядя, я не могу оторвать взгляд от его глаз, выражения лица, что говорят обо всем, дают ответы раз и навсегда на все мои сомнения и мучительные вопросы.

Без слов общаться можно.

Без слов самые важные диалоги, и взволнованно-радостный голос мамы в динамике звучит фоном, неосознаваемым.

Не понимаю.

Не верю.

И переспрашиваю растерянно:

— Что?!

— У Димки появилась реакция на свет, Данька…

Мама кричит, говорит взахлеб, подобно Ветке, рассказывает подробности, смеется, плачет и снова торопливо говорит, уверяет, что теперь все точно будет хорошо.

Будет.

Я улыбаюсь, и за слезы мне первый раз не стыдно, без разницы, что их видит удивленный и замолчавший на полуслове Петр Васильевич, плевать на оборачивающихся прохожих и их жадное любопытство.

Я поздороваюсь с Петром Васильевичем, представлюсь, скажу спасибо за все, что он сделал, но сначала остановлюсь в шаге от Кирилла, посмотрю и, сделав последний шаг, встану на носочки, чтобы обхватить за шею и прошептать тихо, только для него:

— А Димка из комы выходит. Ты его вытащил…

[1] Zlocinn'a nedbalost (чеш.) — преступная халатность

[2] To je hloup'e (чеш.) — это глупость.

[3] «Leb' deine Tr"aume» (нем.) — «Живи своими мечтами», песня немецкой поп-рок группы Luxusl"arm.

Полтора года спустя.

Январь, 9

Да здравствует наш деканат, самый гуманный деканат в мире!

Только они готовы и рады поставить экзамен по терапии на первое число после официального завершения новогодних праздников.

На понедельник.

На полвосьмого утра.

И, добираясь по темноте, сквозь метель и сугробы, до двадцать третьей больницы, я о-о-очень добрым словом помянула их всех. Если у Святой инквизиции возникнут вдруг трудности с кадровым составом, то я буду всегда готова предоставить им работников, достойных постоянного места без испытательного срока и места на доске почёта.

Обращайтесь.

И скажите: в чем заключается синдром Морганьи-Адамса-Стокса?

По мелко исписанному с двух сторон листу формата А4 я задумчиво стучу ручкой, обвожу взглядом аудиторию.

Холодную.

Пустую.

Слишком просторную для тринадцати человек и Лилит.

Высоченные потолки, и туфли Лилианы Арсентьевны, что расхаживает между рядами и кутается в темный павловопосадский платок, гулко выводят свою тихую песню, дополняют завывание ветра за окном, что задувает в щели.

Хороводит искрящиеся снежинки в свете желтого фонаря за огромными окнами от почти самого пола до потолка. Они, окна, частично затянуты коркой льда, покрыты сказочными узорами, и рассматривать их гораздо интересней, чем вспоминать про синдром МАС.

Про него упоминали на последней лекции перед Новым годом, но… мне было не до того, не слушала я в тот день первый раз за весь семестр Кузьмича, которого угораздило быть не только завкафедрой, но и обладать поистине вредным характером, редкой злопамятностью и идеальной памятью на лица, что всегда обеспечивала стопроцентную посещаемость его лекций.