Чтение онлайн

– Ну да - ее, но не ее маменьку, - возражает мистер Пенденнис.
– Ты выступаешь за какое-то духовное двоеженство, Лора, а это, право же, безнравственно, мой друг.

В ответ на это Лора только улыбнулась, однако не отступила от своего. Обернувшись к Клайву, который сидел тут же и обсуждал с нами свои прискорбные семейные дела, она взяла его за руку и с искренней горячностью принялась увещевать его, подкрепляя свои слова доводами нравственности и религии. Она согласилась с нами, что Клайву досталась тяжелая доля. Но тем больше чести вынести ее, как велит ему долг. Через несколько месяцев его муки кончатся. Когда младенец родится, миссис Маккензи оставит их. Тогда он будет просто обязан избавиться от нее, а сейчас его долг не перечить жене, покуда она в деликатном положении, и всячески утешать бедняжку - здоровье ее и так подорвано навалившимися на нее невзгодами и семейными распрями. И Клайв со вздохом подчинился, выказав тем, по нашему мнению, великодушную и трогательную самоотверженность.

– Она права, Пен, - сказал он, - твоя жена, по-моему, всегда бывает права. Что ж, Лора, я буду нести свой крест, и да поможет мне бог! Я постараюсь выполнить свой долг и по возможности утешить и успокоить мою бедную маленькую жену. Они усядутся там шить чепчики и другие вещицы и не станут вторгаться ко мне в мастерскую. По вечерам я могу ходить на Клипстоун-стрит в натурный класс, Это лучшая школа для художника, Пен! Так что дома я буду бывать лишь во время еды, когда, естественно, рот мой окажется набит, а посему я лишусь возможности браниться с миссис Мак.

И он пошел домой, ободренный лаской и сочувствием моей милой супруги и полный решимости стойко нести тяжкое бремя, взваленное на него судьбой.

Надо отдать справедливость миссис Маккензи, эта дама весьма решительно подтвердила слова Лоры, высказанные в утешение бедному Клайву, а именно, что теща лишь на время поселилась в его доме.

– Ну конечно, на время!
– восклицает миссис Мак, которая изволила навестить миссис Пенденнис и выложить ей, что думает.
– А как же иначе, сударыня? Да ничто на свете не заставит меня остаться в этом доме, где со мной, так обошлись! Мало того, что нас с дочерью обобрали до последнего шиллинга, мы еще терпим каждодневные обиды от полковника Ньюкома и его сына. Неужели, сударыня, вы полагаете, я не знаю, что друзья Клайва ненавидят меня, важничают, смотрят на мою девочку свысока и всячески стараются рассорить нас с милочкой Рози!.. А ведь она давно бы уже погибла, умерла бы с голоду, если б ее милая мамочка не пришла ей на выручку. Дня лишнего здесь не пробуду! До того мне здесь тошно! Да я лучше готова милостыню просить, подметать улицы, голодать!.. Впрочем, слава богу, у меня есть моя вдовья пенсия - муж-то мой был на королевской службе, - и мне этих денег на прожитье хватит, их-то полковник Ньюком отнять у меня не сможет! А когда моя голубка не будет больше нуждаться в материнском уходе, я от нее уеду. Отряхну прах от ног своих и покину этот дом. И пусть тогда друзья мистера Ньюкома, коли им охота, насмехаются надо мной и поносят меня и чернят в глазах моей девочки. Так вот: я благодарю вас, миссис Пенденнис, за вашу заботу о семье моей дочери, и за мебель, что вы нам прислали, и за все труды относительно нашего устройства. Только с этой целью я и взяла на себя смелость навестить вас, а теперь - всего наилучшего!
– С этими славами полковая дама удалилась, а миссис Пенденнис потом мастерски разыграла перед мужем эту милую сцену - даже присела в чинном реверансе и горделиво вскинула голову, как то сделала на прощанье миссис Маккензи.

А наш милый полковник бежал с поля боя еще до прибытия неприятеля. Он покорно подчинился своей участи и, одинокий, старый и разбитый, побрел своей дорогой, как то подсказывал ему долг. Какое счастье, писал он нам в письме, что в былые, лучшие времена он имел возможность постоянно помогать своей доброй и почтенной родственнице, мисс Ханимен. Посему он может теперь с благодарностью воспользоваться ее гостеприимством и обрести покой и кров в доме своего старого друга. Хозяйка всячески печется об его удобстве. Брайтонский воздух оказал на него благотворное действие; он застал здесь кое-кого из старых товарищей, служивших с ним в Бенгалии, приятно проводит с ними время, и прочее. Но могли ли мы, знавшие его душевную скромность, вполне доверять этим донесениям? Небо даровало нам здоровье, счастье, достаток, любящих детей, супружеское согласие и некоторое признание в обществе. А этому редкостному человеку, чья жизнь была наполнена благодеяниями, а поступки служили только добрым и благородным целям, судьба назначила в удел разочарование, бедность, разлуку с близкими и одинокую старость. И мы склонили голову, посрамленные тем, сколь отлична его доля от нашей, и просили господа избавить нас от гордыни в эту счастливую пору, а в черные дни, коли они наступят, наделить нас таким же смирением, какое выказал этот добрый христианин.

Я забыл упомянуть о том, что все наши попытки улучшить денежные дела Томаса Ньюкома оказались напрасными, полковник продолжал настаивать, чтобы вся его пенсия и офицерское содержание пошли на уплату долгов, сделанных им еще до банкротства.

– Замечательный человек!
– восклицает мистер Шеррик со слезами на глазах.
– Благороднейший малый, сэр! Он скорее умрет, чем задолжает кому-нибудь фартинг. Голодать будет, сэр, но все отдаст! Эти деньги, сэр, не мои - иначе неужели бы я взял их у бедного старика! Нет, сэр! Ей-богу, я больше уважаю и почитаю его теперь, когда он без гроша, чем в былые дни, когда мы думали - он купается в золоте.

Раз или два моя жена, движимая сочувствием, наведывалась на Хауленд-стрит; но миссис Клайв встречала ее до того прохладно, а полковая дама смотрела так зло, без конца изощряясь в разных намеках, насмешках и почти что прямых оскорблениях, что человеколюбие миссис Пенденнис потерпело крах, и она перестала навязывать свою помощь этим неблагодарным людям. Когда Клайв навещал нас, что бывало теперь весьма редко, мы справлялись, как принято, о здоровье его жены и сына и больше не говорили о его семейных делах. С живописью, по его словам, дело шло прилично; он трудился, и хотя заработки его были не бог весть какие, работы всегда хватало. Он был сдержан и необщителен, совсем не похож на прежнего открытого Клайва и явно подавлен всем происходящим. Видя, что он не склонен к откровенности, я не лез к нему в душу и считал необходимым уважать его молчание; к тому же у меня было множество собственных дел - у кого же их нет в Лондоне? Если вы завтра умрете, ваш лучший друг погорюет, поплачет о вас и пойдет по своим делам. Я догадывался, каково "жилось в ту пору бедняге Клайву, но стоит ли описывать эту заурядную нужду, неустроенный дом, безотрадный труд и отсутствие дружеского общения, тяготившие его привязчивую душу, Я радовался, что полковник живет не с ними. Раза два или три полковник писал нам; неужели это было уже три месяца назад? Боже правый, как летит время! Он писал, что счастлив в доме мисс Ханимен, которая окружает его всевозможной заботой.

В ходе этого повествования не однажды упоминалась школа Серых Монахов, где воспитывался и полковник, и мы с Клайвом, - старинное заведение, основанное во времена Иакова I и до сих пор существующее в самом центре Лондона. Цистерцианцы и поныне торжественно отмечают день кончины основателя своей школы. В часовне, куда стекаются воспитанники и восемьдесят стариков, обитающих в богадельне, находится его гробница - громоздкое сооружение, украшенное геральдическими эмблемами и топорными лепными аллегориями. Рядом старинная зала - замечательный образец архитектуры времен короля Иакова, да не зала, а множество старинных зал, лесенок, переходов, комнат, увешанных старинными портретами, гуляя среди которых мы как бы переносились в начало семнадцатого столетия. Может быть, людям посторонним обитель Серых Монахов кажется невеселым местом. Однако прежние питомцы любят возвращаться сюда; даже самые пожилые из нас молодеют душой на час или на два, очутившись там, где протекало их детство.

По обычаю школы каждый год 12 декабря, в день кончины ее основателя, старший из воспитанников произносит речь на латыни, в которой он восхваляет заслуги Fundatoris Nostri {Учредители нашего (лат.).} и касается других предметов. Множество бывших воспитанников приходит обычно послушать эту речь, затем все мы отправляемся в часовню на проповедь, а потом нам устраивают торжественный обед, на котором встречаются старые друзья, произносятся старые тосты, говорятся речи. Перед тем, как нам покинуть зал, распорядители банкета, по заведенному ритуалу, вооружается жезлами и ведут всю процессию в церковь, где усаживаются на почетных местах. Мальчики уже сидят на своих скамьях, румяные, свежевымытые, в сверкающих белоснежных воротничках; а на других скамьях восседают облаченные в свои черные одеяния старики-пансионеры; часовня ярко освещена, и гробница нашего основателя с ее странными барельефами и геральдическими чудовищами то озаряется огнями, то темнеет в неровном пламени свечей и отбрасывает диковинные тени; а наверху ее лежит изваянный из мрамора Fundator Noster в своем плоеном воротнике и в мантии, дожидаясь Судного дня. Мы, "старички", как бы стары мы ни были, опять становимся мальчишками, глядя на это знакомое старинное надгробие, и размышляем о том, что скамейки теперь стоят совсем иначе, а директор - не этот, нынешний, а тот, наш - сидел обычно вон там и каждый из нас замирал от страха, уловив на себе его грозный взгляд; а сидевший рядом мальчишка непременно лягал тебя в ногу, пока шла служба, за что потом воспитатель, заметивший возню, тебя же потчевал палкой. Вон сидят сорок краснощеких мальчиков, чьи мысли заняты предстоящим отъездом домой и каникулами. А вов там разместились шестьдесят стариков из богадельни, внимающих молитвам и псалмам. Вы слышите, как покашливают в полумраке эти почтенные старцы, облаченные в свое черное форменное платье. Любопытно, жив ли еще Кодд-Аякс? (Цистерцианские воспитанники почему-то звали всех этих стариков Коддами, почему - затрудняюсь сказать.) Так вот, жив ли еще Кодд-Аякс, и Кодд-Служака, и старый добрый Кодд-Джентльмен, или их всех уже поглотила могила? Множество свечей озаряет часовню, этот уголок мира, где сошлись юность и старость и первые жизненные впечатления соседствуют с пышной усыпальницей. Как торжественно звучат знакомые молитвы, снова произносимые здесь, где мы слышали их детьми! Как красив и величав обряд! Как возвышенны древние слова молебствия, которые произносит священник и в ответ на которые новые толпы детей возглашают под этими сводами "Амииь!" вслед за многими своими опочившими уже предшественниками. В этот день служат особую службу и непременно читают: 36-й псалом; и вот мы слышим:

23. "Господам утверждаются стоны такого человека; и Он благоволит к пути его".

24. "Когда он будет падать, не упадет; ибо Господь поддерживает его за руку ".

25. "Я был молод, и состарился, и не видал праведника оставленным и потомков его просящими хлеба".

Когда мы дошли до этой строфы, я случайно оторвал глаза от своего молитвенника и взглянул на облаченных в черное пансионеров - среди них.. среди них сидел Томас Ньюком.

Его милая старческая голова была склонена над молитвенником, но я не мог ошибиться. Он был в черной форменной одежде богадельни Серых Монахов. На груди красовался орден Бани. Он сидел в ряду этих неимущих братьев и произносил положенные ответы на псалом. Вот куда направил господь стопы этого праведника - в приют! Здесь судил бог завершиться этой жизни, исполненной любви, милосердия и благородства! Я не слышал больше ни молитв, ни псалмов, ни того, что говорил проповедник, и думал только о том, как я смею сидеть здесь, на почетном месте, когда он - среди нищих. Прости же меня, благородная душа! Прости, что я принадлежу тому миру, который так жестоко обошелся с тобой - добрейшим, честнейшим и достойнейшим из смертных! Мне казалось, что богослужение никогда не кончится, и органист будет вечно играть, а проповедник читать свои поучения.

Наконец мы стали расходиться под звуки органа, и я задержался в притворе, дожидаясь, пока настанет черед появиться пансионерам. Мой дорогой, мой милый старый друг! Я кинулся к нему, и чувства, охватившие меня при встрече, наверно, легко было прочитать на моем лице и в голосе - до того я был растроган! При виде меня его худое лицо залилось краской; а рука задрожала, когда я к ней прикоснулся.

– Вот я и нашел себе пристанище, Артур, - сказал он.
– Помните, перед моим отъездом в Индию мы зашли к Серым Монахам и навестили капитана Скарсдейла в его келейке. Он, как и я теперь, был среди призреваемых, а когда-то участвовал в Испанской войне. Сейчас его уже нет, сэр; он ушел туда, где "злокозненные отвращаются от зла и усталые обретают покой". И я тогда еще, глядя на него, подумал: вот приют для старого солдата, покончившего со всеми делами; можно повесить на стену свой меч, смириться душой и с благодарностью ждать конца, Артур. Мой добрый друг, лорд X., в прошлом цистерцианец, как мы с вами, недавно назначен одним из попечителей обители Серых Монахов, и он тут же распорядился поместить меня сюда. Не огорчайтесь, Артур, мой мальчик, я вполне счастлив. У меня хорошее помещение, хорошая пища, отопление, свечи и добрые сотоварищи - я благодарю господа! Милый мой молодой друг - вы друг моего сына. Вы всегда были к нам добры, сэр, и я высоко ценю ваше расположение и за него тоже благодарю господа, сэр. Право же, сэр, мне здесь прекрасно живется!

Так убеждал он меня, пока мы шли с ним через двор к зданию богадельни. Комнатка его действительно оказалась чистенькой и уютной; в камине весело потрескивал огонь; на маленьком столике, накрытом к чаю, лежала Библия и рядом с ней очки, а над камином висел портрет его внука, нарисованный Клайвом.

– Вы можете навещать меня здесь, когда вам вздумается, сэр, и ваша милая жена и детишки. Передайте ей это с моим поклоном, а сейчас идите. Вам надо спешить на банкет.

Тщетно я уверял его, что мне сейчас не до банкетов. Он взглянул на меня так, будто желал дать мне понять, что хочет побыть один, и мне оставалось только уважить его просьбу и удалиться.