Чтение онлайн

Алаатанг-улаатанг!!!

О, тяжко, о, больно мне!!!

Милосердного племени сын

С поводьями солнечными за спиной,

Ты ненавистен мне!

Заманил меня в западню,

Обманул меня и убил...

Ты обрек теперь на гибель себя,

Ты проклят теперь навек...

Три светлых твоих души

Рассеются без следа...

О, как билось могучее сердце мое!

О, как влюбилась я

В белую плоть твою!

О, как жаждала я тебя,

Предалась тебе всей душой...

Предательством черным ответил ты!

Я погублена коварством твоим,

Отрублена моя голова...

Заклятьем последним своим

Заклинаю, убийца, тебя:

Чтоб вовек тебе женщины не обнимать,

Чтоб тебе с женою не спать,

Чтоб жене твоей не рожать,

Не носить детей, не качать!

Ну, а если ты

Детей породишь —

В дни, когда

Твой сынок подрастет,

Лук и стрелы впервые

В руки возьмет,

Когда под кровом твоим

Красавица-дочь подрастет,

Ножницы в руки возьмет

Нежной прелестью расцветет,

Я проскочу в твой дом

Сквозь трубу очага твоего,

Я отомщу тебе!

Если не с тебя самого,

То с твоих рысенят взыщу!

В вечных муках отныне живи!

Никогда, ни в чем

Отрады не знай,

Час рождения своего проклинай! —

Умолкла мертвая голова,

Унеслись проклятья ее...

Тут богатырь Юрюнг Уолан

Труд тяжелый свой завершил:

Труп чудовищный

Дочери абаасы

С крутого обрыва он

Бросил в море Муус-Кудулу,

В огнереющую волну,

В бушующую глубину.

Ухватив за длинный железный клюв,

Голову чудовища он

Далеко́ в пучину швырнул.

Вырвав с корнями, с землей

Мерзлую огромную ель,

Три дня и три ночи Юрюнг Уолан

Деревом пучину крутил,

Темные глубины мутил.

Закипел, закружился водоворот

И останки страшной невесты его

Бесследно в бездну унес...

Богатырь Юрюнг Уолан,

Горностаем оборотясь,

Тайную пору отыскал,

В темное подземелье проник,

Сверкающую в темноте

Живую воду он увидал

В чашке соболя черепной,

Выпил глоток ее,

Выбежал из норы,

Принял свой прежний вид.

Удесятерилась в теле его

Дивная богатырская мощь

От глотка небесной воды...

Выпрямился горделиво он,

Расправил плечи свои;

Воспрянул отважный дух,

Засверкали ярко глаза,

Заалели губы его,

Заблестели белые зубы его,

Начал грозные он слова выкликать,

На бой врага вызывать...

Смотрите, богатыри,

Вы, с поводьями за спиной

Светлые сыновья

Солнечного рода айыы;

Вы, бедные дочери и сыновья

Человеческих разоренных племен,

В черной неволе, в плену

Томящиеся с давних времен,

Угнетенные тяжело,

Утесненные злобным врагом,

Счастье наше опять

Улыбается нам!

В себе я дивную мощь разбудил

Дьэсегея живой водой!

Я проклятый этот алас,

Я подземный сумрачный мир

Опрокину и расплещу,

Переверну вверх дном,

Как берестяно́е ведро!

Я заплесневелый этот край растопчу,

Я железный дом сокрушу,

Где томится невеста моя,

Обещанная подруга моя,

Милая Туйаарыма Куо!

Я спасу из плена ее,

Я унесу ее

Из бездонной подземной тьмы

На зеленое лоно

Средней земли,

Озаренное светом небес!

Хитрость твоя не поможет тебе,

Похититель, разбойник ночной,

Уот Усутаакы...

Я все племя твое перебью,

Я колени им раздроблю,

Длинные кости их сокрушу,

Короткие кости

Шугою пущу! —

А пока Юрюнг Уолан

Врагам расправою угрожал,

Пока собирался он

Растоптать весь подземный мир,

Раскатился вдруг оглушительный гром,

Ужасающий свист и шум...

Явился — отколь ни возьмись —

Восьминогий, чудовищный

Медный змей;

Юрюнг Уолана-богатыря

Толстыми кольцами он оковал,

В грудь ему жало вонзил,

Начал жадно пить

Его алую кровь

И, отвалившись от жертвы своей,

Буйно выкрикивать стал...

Аар-дьаалы! Аарт-татай!

А-а, вы — отродья рода айыы,

Вот вы, оказывается, каковы,

Обузданные с хребта,

С жалостливой душой

Дети солнечной высоты...

Я-то думал: вы — удальцы,

Я-то думал: вы — хитрецы,

На всякие выдумки мудрецы,

А выходит, вы — хвастуны,

Толстоголовые дураки,

Бестолковые

Ротозеи, глупцы!

Жиром тело питаете вы,

Жажду молоком утоляете вы,

Оттого вы дюжи в плечах,

Оттого вы дерзки в речах.

Ох, как возгордились вы предо мной,

Ох, как вознеслись надо мной!

А ведь стоит мне рукою махнуть —

Вам не устоять на ногах...

Стоит руку мне протянуть,

Я любого из вас возьму,

Шевельнуться не дам ему...

Вы, глупцы, позабыли, видать,

Что нет среди вас никого,

По силе равного мне?

Я могучий, бессмертный дух

Бездонного моря Муус-Кудулу,

Уот Усутаакы-исполин!

И ты у меня —

Средь белого дня,

Из дома железного моего,

Из крепости неприступной моей

Выкрасть решил

Туйаарыму Куо,

Милую подругу мою?!

Видно, мало тебе

Щелчка моего?

Видно, ты захотел

Кулака моего! —

И раскатистым хохотом громовым

Захохотал исполин...

А для солнцерожденного сына айыы

Солнечный свет померк,

Смерть свою почувствовал он,

Посинело его лицо,

С трудом дыхание переведя,

В судороге трепеща,

Тихо он простонал...

О, горе, о горе мне!

Огонь моей жизни угас...

О, где ты теперь,

Нюргун Боотур,

Могучий, старший мой брат?

Морозный мой темный путь

Грозной поступью протопчи,

По холодным моим следам проскачи,

По горячим моим следам примчись.

Коль ты наверху —

Копьем ударь!

Коль ты подо мной —

Взлети острогой!

Из пасти кровавой меня

Спасти поспеши!

В смеющемся мареве золотом,

В сверкающем воздухе голубом,

С расцветающею травой

На просторе вольном степном,

На восьмидесяти

Неколебимых столбах,

На восьми незыблемых ободах,

Прекрасный мой Средний мир,

Прощай теперь навсегда!

Серебряный высокий мой дом,

Светлый огонь в моем очаге,

Прощайте и вы навсегда!

Седовласый отец мой тойон,

Сотворивший меня,

Породивший меня,

Милосердная мать моя,

Подарившая мне солнечный мир,

Сестричка младшенькая моя,

Синичка рода айыы,

Жаворонок высоких небес, —

Жалко мне расставаться с тобой,

Милая Айталыын Куо!

Все вы, все

Прощайте навек!

Прославленная в трех мирах,

Прекрасная Туйаарыма Куо,

Предназначенная подруга моя,

Протоптал я твой дальний след,

Прискакал я на твой призыв

И полег в неравном бою

У порога темницы твоей...

Навсегда, навеки прощай!

Сказал я последнее слово свое,

Завещал я волю свою...

Ну а ты, мой враг адьарай,

Если хочешь убить —

Убивай,

Терзай меня,

Кончай со мной! —

Так, простертый в пропасти, на земле

Перед пастью абаасы

Произнес Юрюнг Уолан

Последнее слово свое.

Не страшен ты вместе с ним —

Со старшим братом твоим!

Пропал один,

Пропадет и другой...

Прекрасная Туйаарыма Куо

Предназначена мне одному!

Никому ее не отдам!

Какой великий тойон пришел,

А корчится, как червяк,

Раздавленный ногою моей!

И последнее слово еще говорит,

Завещает волю свою?

Ах ты, пащенок! Ах, сосунок! —

Так, издеваясь над жертвой своей,

Адьарай-исполин орал,

Во всю ширь разевая пасть,

Оглушительно хохоча.

Свист быстрых лыж,

Хрипящий дых

Тревожат тишь

Трущоб лесных...

Буран шумит,

Беда вокруг...

Илбис летит —

Убийства дух...

Когда сын

Ардьаман-Дьардьамана-шамана,

Редкозубого богатыря,

Вскарябавшего земной простор,

Взгромоздившего на ровной земле

Восемь зубчатых горных хребтов,

Когда удалой его сын

Бохсоголлой Боотур,

Подымающий снеговой ураган,

Пролетая на лыжах своих,

Тот, кого никто не сумел обуздать,

На кого никто не надел ярма,

Ухватил загребистой лапой своей,

Умыкнул, умчал воровски

Красавицу Айталыын Куо,

Когда он в чащобе лесной исчез, —

Нюргун Боотура небесный конь

Восемь дней и ночей подряд

Ржал над ухом хозяина своего

И не мог его разбудить.

Отчаялся верный конь,

Отскочил, попятился он,

Копытами задних ног

Спящего прямо в темя лягнул;

Так лягнул, что искры из глаз

Посыпались у того.

Вскочил Нюргун Боотур,

Протер глаза, огляделся вокруг,

Видит — нет Айталыын Куо,

Сестры его дорогой,

Красавицы с восьмисаженной, косой,

Только длинных саней следы,

Только оленьих копыт следы

Там и сям видны

На талом снегу,

На камне и на земле...

Понял тут исполин айыы —

Пока он спал заколдованным сном,

Удача врага не спала...

Удалой Нюргун Боотур

Ударил по бедрам себя,

Зубами заскрежетал,

Сказал такие слова...

А-а! Какая обида мне!

Ардьаман-Дьардьамана выродок-сын

Обнаглел, видать, осмелел!

Затаенный в таежной тьме

Звереныш заматерел,

Из логова вырвался волк,

Из берлоги вылез медведь!

По следам на талой земле,

По следам на мерзлой земле

Хищника я прослежу,

Хитрого разбойника догоню,

Отыщу дорогую мою сестру,

Отомщу за обиду свою!

Все гнездо воровское

Врасплох захвачу...

Ух, как погоняю вас!

Уж пеняйте тогда на себя. —

Прянул в седло Нюргун Боотур,

Прямо на юг поскакал,

По урочищам, по дремучим холмам,

По широким оленьим следам...

Так скакал Нюргун Боотур,

Так летел богатырский конь,

Что девять ревущих вихрей взвились,

Что вскипели тучи следом за ним,

Клубясь над простором земным

На́ восемь дней пути,

Градом ледяным грохоча,

Громом весенним гремя,

Ветвистыми молниями блестя.

Как огромная летящая тень,

Как призрак, всадник и конь

Были видимы за семь суток пути;

От грузного топота скакуна

Дрожала, гудела земля

За шесть суток пути.

Белыми столбами огня

Било дыханье из ноздрей

Бешено мчащегося коня.

Взлетая птицею в высоту

Блистающе гулких небес,

Пробегая восьмихолмистый путь,

Пробивая семиизвилистый путь,

То над горной крутизной,

То над облачною грядой

Черной стрелой проносился конь,

Только ветер свистел в ушах...

Восьмикрайняя, о восьми ободах

Изначальная мать-земля

Глубоко́ внизу утонула во мгле...

Зубчатые каменные хребты

За плечами богатыря

Исчезли в синем дыму,

За черту окоема ушли.

Вот, обнимая весь кругозор,

Водным простором кипя,

Во́лнами вечно гремя,

Полыхая мутным огнем,

Опаляя крылья гагар,

Прибоем яростно грохоча,

Седою пеной плеща,

Открылся грозный сумрачный лик

Моря огненного Нюдулу[209].

Суток за́ девять верховой езды

Слышен был шум его,

Суток за́ восемь быстрой езды

Стужею несло от него,

Суток за́ семь пути

Взлетало над ним,

Реяло над простором морским

Сумрачное пламя его...

От просторов пылающих моря того

В ту сторону Нюргун повернул,

Где тянулся неведомый лес —

Дремучая подымалась тайга.

А в трущобе той,

В чащобе лесной,

Из-под замшелого древнего пня,

Из-под корявых его корней

Языками алый огонь вылетал,

Клубящийся дым валил...

Остановился Нюргун Боотур,

Увидя такое диво в лесу —

Откуда, мол, дым валит;

И услыхал под землей,

Под подошвами ног своих

Человеческие голоса.

О, старик, старик!

От начала времен

Орлиной кровью,

Орлиным пером

На каменных плитах писать

Наказано было тебе,

Проникая в будущие века,

Предрекая удел миров,

Предсказывать судьбы людей...

О, седобородый мудрец,

О, добрый советчик мой,

Острый на слух

Сээркээн Сэсэн,

Скажи мне, что знаешь ты?

О чем размышляешь ты,

Гадающий на крови?

Куда еще вражда заведет

Людей, обитающих на земле?

Лютей их участи нет...

А что я, бедная, сделать могу?

Чем я им, покинутым, помогу?

Тяжело мне видеть страданья людей,

То́мно на сердце у меня...

В темную, трехсонную ночь

Трижды приснились мне

Три одинаковых сна:

Ардьаман-Дьардьамана-шамана сын,

Облаченный в продымленную доху,

В добротную ро́вдугу

В пестром шитье,

Владелец несметных оленьих стад,

Большелобый хозяин тайги,

Удалой медвежатник и зверолов

Бохсоголлой Боотур

Загребистой лапой своей ухватил,

Украл, уволок в становье свое,

Укрыл под землей в тайнике

Небесных родителей младшую дочь,

Прекрасную Айталыын Куо,

Красавицу с восьмисаженной косой.

Эту весть

В оба уха мои,

Задыхаясь, хрипя, на лету

Прокричала Илбис Кыыса...

О, старик, о мудрый старик,

Об этом слыхал ли ты? —

В ответ на старухину речь

С грохотом под землей

Распахнулась книга каменных плит;

Волшебное маховое перо

Из крыла Хотоя-орла

Шумно строчить пошло;

Старческий голос потом

Раскатисто прозвучал,

Как отдаленный гром...

Полно, старая, голосить,

Прежде времени горевать!

На сверкающих каменных плитах своих

Я, словно киноварью, записал

Ярко алой кровью орла,

Что летающий, как стрела,

На небесном коне своем Вороном

Стремительный Нюргун Боотур

Снарядился на битву,

Вышел в поход,

Взбаламутил и расплескал,

Словно воду в посудине берестяной,

Бедственный Нижний мир...

Вот уже третий год

Я по приметам своим узнаю,

В пророческих вижу снах,

Что скоро Нюргун Боотур

Из неволи страшной освободит

Несчастную Туйаарыму Куо,

Красавицу с девятисаженной косой,

Предназначенную породить на земле

Тридцать племен айыы-аймага,

Сорок племен уранхай-саха...

Обладатель несметных оленьих стад,

Ардьаман-Дьардьамана сын,

Удалой разбойник лесной

Бохсоголлой Боотур,

Чрезмерно силой своей возгордясь,

Черную накликал беду —

На горе себе украл он сестру

Нюргуна-богатыря.

О бугор ударит его Нюргун,

Распорет толстую кожу его,

Сокрушит его дюжий костяк,

Отомстит за дерзкое воровство!

Что свежие вора следы

Прослежены богатырем,

Сиплым ревом Илбис Кыыса

Проголосила мне...

Что остывший след воровской

Отыскан богатырем,

Провыл, пролетая,

Осол Уола...

Говорят, шаман

Ардьаман-Дьардьаман

У грозного Дьэсегея с небес

Горсть воды бессмертья украл.

Видно, веря в неуязвимость свою,

Надеясь на силу живой воды,

Решился Бохсоголлой-удалец

Совершить беспримерный грабеж,

Но ничто не поможет ему —

Не уйти от возмездья ему... —

Заветные эти слова,

Сказанные ведуном-стариком,

Гулким эхом из-под земли донеслись

До слуха богатыря...

Услыхав слова старика,

Поскакал Нюргун Боотур,

Миновал перевалы восьми хребтов,

Над тучами перелетел

Излучины девяти хребтов,

На красивом склоне пестрой горы

Скакуна черногривого

Остановил

И силой заклятья, в единый миг,

Он превратил коня

В березу о трех ветвях

С серебряною корой;

А сам Нюргун Боотур

Покатился кубарем по земле;

Оборотился он

Горностаем — белым, как снег,

С чутким нюхом,

С черным хвостом.

Неуловимые для людей

Слыша запахи на земле,

Он на след семи оленей напал,

Резво, весело побежал,

Рощу темную миновал.

На опушке леса,

На взлобке горы

Осмотрелся,

На задних лапках присел

И прямо перед собой

Стойбище увидал...

Среди стойбища, снег топча,

Семь оленей пегих —

Рога о рога —

Звучно сшибаясь, дрались,

Бодались, жарко дыша.

Поо́даль, на суковатом стволе

Висели на крепких ремнях

Девять шкурой лосиной подбитых пар

Деревянных волшебных лыж,

На которых, как ветер, летал,

Подымая буран за собой,

Бохсоголлой Боотур удалой;

Девять пар высоко подвешенных лыж,

Сыпя искрами,

Полыхая огнем,

Раскачивались сами собой,

Друг о друга хлопались на весу...

К дереву сухому тому

Смело горностай подбежал,

Живо вскарабкался по стволу,

Перегрыз ремни деревянных лыж.

На землю упали они,

Силу потеряли свою...

Проворно кругом горностай обежал

Просторную урасу.

Принюхался, отыскал нору,

Юркнул в нее и попал

В каменный глубокий подвал.

В том подвале,

Привязанная к столбу,

Обливаясь ручьями слез,

Томилась его сестра,

Милая Айталыын Куо,

Жаворонок золотой

Милосердного рода айыы.

Принял Нюргун Боотур

Прежний человеческий вид,

Проворно освободил сестру,

Трижды поцеловал ее

В трепетную верхнюю губу,

Шестикратно обнюхал ее

Нижнюю розовую губу,

Нежно погладив ее, покатал

Между ладоней своих,

В шерстяной комочек ее превратил,

В боковую сумочку положил,

И превратился опять

В горностая, сверкающего белизной,

С черным кончиком на хвосте.

Пробежал по узкой норе,

Пролез в просторную урасу,

На задних лапках привстал,

Огляделся и увидал:

Посредине дымного чума-жилья

Прямехонько перед ним,

На оленьих шкурах, близ очага,

На коленях, сутулясь, сидел

Исполин Бохсоголлой Боотур.

Как широкая деревянная чашка,

Толстый затылок его,

Лоб его на колено похож;

Плоское вытягивая лицо,

Шею в круглые плечи втянув,

Напряженно руку держа

На рукояти меча,

Покачиваясь туловом в полусне,

То всхрапывал богатырь,

То вздрагивал, тараща глаза:

— О-о, татат!

Ох, что за напасть?!

Что-то кожа дергается у меня!..

Ох, похоже — проведал о деле моем,

Ох, похоже — едет сюда,

С шумом, громом скачет сюда,

Грозовою стрелой летит

На Вороном своем,

Стоя рожденном коне,

Стремительный Нюргун Боотур!

Доброе имя мое растоптать,

Громкую славу мою

Опрокинуть задумал он...

Ох, нагрянет скоро сюда

Грозных, надменных соседей сын,

Не приходящий добром,

Не уходящий добром!

Но пока моя голова цела,

Пока в яремную ямку мою,

Пока в богатырскую шею мою

Рогатину враг не всадил,

Миром я никому не отдам

Милую синичку мою,

Бесценную добычу мою,

Несравненную Айталыын Куо! —

Так от тревожного сна

Пробуждаясь, зычно он голосил,

Подбадривал сам себя...

А горностай, подходя бочком,

Блистая белою шерсткой своей,

Сверкая глазками в темноте,

Прямо перед хозяином встал,

Заговорил, запищал.

Ну-ка, я погляжу на тебя!

Ну-ка, ты, верзила Сортол,

Ты на толстой постели своей

Из пихтовых смолистых ветвей,

Ты на оленьей подстилке своей

Спишь ли с хозяйкой-женой,

С красавицей Айталыын Куо?

Спокойно ли, радостно ли тебе

На ложе нежиться с ней,

На нежном лоне ее,

На выпуклой высокой груди?

Отведал ли ты с нею любви?

Заповедал ли ты подруге своей,

Чтоб она потомка тебе принесла,

Сынка тебе родила?

Потомка породы моей

Породить, создать я могу...

А тоскливо, поди, тебе

Красивую хозяйку иметь

И не спать с ней, ласки ее не знать?

Это кто еще там пищит?

Постой! Попадешься мне!

Как вздену тебя на рожон...-

Выругался богатырь,

Вытаращил гляделки свои,

Зверюшку малую увидал —

И опять задремывать стал.

Вот ужо я тебя! Ты мне говоришь,

На рожон меня вздеть грозишь?

Но увы, твой черный день наступил,

С тетивы слетела стрела.

В мерзлую землю уткнешься ты

Голым своим, как колено, лбом,

Треснешься о камень лицом,

Смертным сном навеки уснешь!

Красавицу Айталыын Куо,

Которую ты украл,

Отняли у тебя, увезли...

Она теперь далеко! —

Так попискивая весело из угла,

Передними лапками горностай

Показывал кукиш ему,

Подпрыгивал и дразнил.

Огромный детина Сортол-тунгус,

Разъяренный — с места вскочил,

— Вот я тебя! — заорал,

Да как махнул своим длинным мечом

И половину жилья своего

Единым махом разворотил,

В обломки, в щепки разнес...

А храбрый маленький горностай,

Сверкая белым бочком,

В сторону отскочил,

С грохотом разорвался он,

И вот — в трехслойной железной броне,

Величайший в трех мирах исполин,

Явился Нюргун Боотур,

Возник в ужасающем виде своем,

Заслоняя полмира собой,

На полмира бросая тень;

Солнце ли высо́ко стоит,

Солнце на небе затмевает он;

Месяц ли высоко стоит,

Месяц спиной заслоняет он.

Величайший из исполинов айыы,

Перед Бохсоголлоем представ,

Глаза приблизив к его глазам,

Плюнул ему в лицо.

— Это что еще за напасть?! —

Завопил тунгус-богатырь,

Ударил по бедрам себя,

Раздулся от гнева,

Раздался вширь...

Как медвежья рогатина он,

Как трехзубая острога,

Во весь свой рост поднялся,

Грозно изготовился в бой.