Чтение онлайн

Я смотрю на него слегка ошарашенный. Меня распирает желание расхохотаться и одновременно сунуть два пальца в рот. Он собирается сказать еще что-то, но, взглянув в очередной раз на дверь за моей спиной, он с быстротой иллюзиониста захлопывает коробочку и прячет ее обратно в карман. Мне даже не надо оборачиваться, чтобы понять, что появилась Ева. Не по тому, как расплывшийся в улыбке Альберто вскочил с табурета и поспешил навстречу, – в баре распространился легкий запах ветра и цветов.

– Всегда приятно ступить на монастырскую землю!

– Ты о чем? – Я поворачиваюсь к Лео. – Откуда такая метафизика ни с того ни с сего?

– Ты что, не знал, что это все было когда-то монастырем? – Лео широким жестом обводит обширный двор, в который мы входим, элегантный портик с двумя рядами колонн, статую посреди двора и добавляет: – Монастырь Униженных и оскорбленных.

– Звучит сексуально, – комментирую я. – Монастырь ордена садомазохистов?

– Что-то в этом роде, – смеется Лео и переходит на свой любимый цицероновский лад: – Униженные, как тебе подсказывает это слово, выступали против сползания Церкви к роскоши и богатству. Это был духовный орден. Догадайся, что с ними сделали?

– Сожгли на костре? – пробую угадать я.

– Почти. То, что обвинили в ереси, – это точно. В общем, устроили им жизнь, полную мучений. А во второй половине шестнадцатого века – бам! По указу папы орден Униженных и оскорбленных, кои к тому времени были еще как унижены, распустили, а этот их замечательный монастырь, который в их годы был еще не так хорош, забрали себе иезуиты. Думаешь, на этом закончилось? Нет, спустя почти двести лет работ по его расширению, украшению и реставрации, во время которых, напомню тебе, случилась чума, к концу восемнадцатого века…

Лео понесло.

Чтобы послушать его, подходит семейная пара туристов, и я вижу краем глаза, что от портика к нам спешит еще одна. Если я не остановлю его, мы, просвещая массы, застрянем здесь на весь вечер. Я все время забываю, что Лео практически с молоком матери впитал в себя самые разнообразные культурные сведения. Но этим дело не ограничилось. Он, как, впрочем, и я, знает по меньшей мере четыре языка. И я убежден, что историю этого бывшего монастыря, а ныне знаменитой картинной галереи Брера он может рассказывать на всех четырех.

– Я ненавижу перебивать тебя, – говорю я, – но ты не мог бы рассказать мне историю иезуитов дома? Сейчас я хотел бы посмотреть картины.

– Тебе бы все картины, – со вздохом кривит физиономию Лео. – Картины – вещь плоская. В них нет дыхания.

– Еще как есть! – возражаю я, таща его за собой через внутренний дворик и отворачиваясь, чтобы не видеть скульптуру Наполеона работы Кановы.

Я питаю к ней стойкое отвращение, хотя остальные работы этого великого венецианского скульптора люблю. Лесть в искусстве никогда не приносила хороших плодов.

– Они не дышат так, как дышат здания, – парирует он, вертя головой и улыбаясь туристам, которые, разочарованные столь резким окончанием лекции, утешаются фотографированием друг друга.

Это наш давний спор. Лео утверждает, что музыка и архитектура как формы искусства стоят на более высокой ступени, чем живопись и скульптура, ибо заключают в себе больше смыслов. Это беспримерное по идиотизму суждение он обычно изрекает, не знаю уж, для того чтобы утешить меня или спровоцировать на действие, когда замечает, что я в творческом кризисе. Именно в нем я сейчас и пребываю. Послеобеденный визит в Бреру – последняя надежда в попытке вернуться в рабочее состояние, сконцентрироваться на деле.

Начиная с пятницы я пялюсь на этот проклятый кусок аканы, рисуя в своем воображении статую прекрасной дамы с кольцом на пальце. Интересно, что ответила Ева на предложение руки и сердца? Сегодня уже воскресенье, а от нее ни весточки. Я решаю не заморачиваться дурацкими вопросами и не отправляться снова на ее поиски. Вот явится в среду, тогда и увижу ее.

Я, безусловно, должен отделить судьбу моей статуи от судьбы нашей с ней истории, долгой ли, короткой ли, иначе мне никогда не удастся создать что-либо. Так и свихнуться недолго.

– К чему такая спешка? – спрашивает меня Лео, когда мы входим в галерею и я быстрым шагом направляюсь к залам. – Ведь у нас свободен весь вечер.

– Мне пришла в голову одна мысль, – бормочу я в ответ.

Как только мы вошли в это погруженное в тишину величественное здание, которое для меня, с тех пор как я живу в Милане, всегда являлось лекарством от одиночества и источником вдохновения, я сразу понял, зачем сюда пришел. Я знаю, что ищу.

Еще бы только вспомнить, где это находится.

Я быстро пересекаю длинный зал I, сворачиваю налево в зал VI, а из него дальше в зал VII и тут замечаю, что я один. Лео остался где-то позади, вероятно очарованный одной из тех картин, которые он так притворно презирает. Мой взгляд задерживается на «Венецианских любовниках» Париса Бордоне, и образы Евы и ее жениха мгновенно встают передо мной. У него такая же самодовольная физиономия, как у мужчины на картине, когда тот с безразличным видом собственника заглядывает в щедрый вырез платья женщины, явно неудовлетворенной и скучающей в его равнодушном объятье. Я чувствую, как начинаю ненавидеть эту картину всеми фибрами души. К тому же я ошибся и забрел совсем не туда, отсюда путь только в обратную сторону. Я возвращаюсь назад и обнаруживаю Лео в предыдущем зале, перед картиной «Мертвый Христос» Андреа Мантеньи.

– Меня от этой картины всегда озноб пробирает, – говорит он едва слышно. – А ты почему опять здесь? Уже закончил свои дела?

– Ошибся дорогой, – отвечаю я.

Заглядываю в зал справа от меня, но сразу же обнаруживаю, что и это не тот, что мне нужен.

Тот, который я ищу, – маленький зал XIX. Я наконец попадаю в него с третьей попытки. Лео входит следом за мной, ему хватает ума удержаться от комментариев.

– Вот они, – шепчу я.

Я знал, что должен был прийти сюда. Вот что такое та интуиция, которую мне не удалось почувствовать, когда Ева упомянула о Флоренции. Сейчас части пазла сложились мгновенно. Ее необычная грация, линии ее тела, отблески ее мерцающих красок, Флоренция, Милан.

Со стен на меня смотрят нежные, самые красивые лица женщин итальянской живописи. Самые красивые после рисунков Леонардо, естественно. В этом зале собраны работы его наиболее близких и талантливых последователей: Бергоньоне, Бернардино Луини, Джампьетрино… От их «Мадонн», от их «Магдалин» веет духом «Мадонны в скалах» Леонардо и исходит завораживающий свет ломбардийских равнин. Его «Мадонна» – это высшее проявление благодарности мужчины, который смог так глубоко постичь женскую сущность и увидеть прелесть не только ее тела, но и души, как ни один мужчина после него.