Чтение онлайн

— Это что же выходит? Если еврей помер в Йорке или на границе с Шотландией, в Девоншире или Корнуолле — его везут в Лондон? Срам какой…

— Да, отовсюду. И при этом еще платим изрядную мзду за то, что оскорбляем нашим покойником английские дороги. А по пути собаки с лаем прыгают на гроб. — Раввин невесело усмехнулся. — Еврею и жить трудно, и умереть дорого.

— Простите, я не знал об этом безобразии, — сказал сэр Роули.

Раввин вежливо улыбнулся и произнес с поклоном и прежним каменным лицом:

— Откуда? Пока лично не коснулось…

— Короче, ума не приложу, что и делать, — сказал настоятель. — Ситуация тупиковая. В крепости тело похоронить нельзя. В городе — тем более. Остается только Лондон. Но как незаметно вывезти тело мимо бдительных горожан?

Аделия все время прислушивалась к разговору и теперь была возмущена окончательно. Какая мерзость — ночью, крадучись, вывозить тело достойнейшего человека, будто он отъявленный негодяй!

Она рискнула вмешаться в обсуждение. Решительно подошла к мужчинам и произнесла, краснея от ярости:

— Уж вы меня простите, но Симон Неаполитанский не гора навоза, которую не знаешь, куда пристроить! Его прислал в Англию сам сицилийский король. Дабы разыскать и призвать к ответу богомерзкого убийцу — оборотня, который неприметно живет среди вас. Если этот человек прав, — она показала на сборщика податей, — то Симона убили за то, что он хотел открыть правду. Симон заслуживает достойного погребения.

Гилта издалека поддержала хозяйку:

— Госпожа права, настоятель! Грех обижать этого милого человека. Росточка он был невеликого, а душа — большая.

Натиск женщин привел мужчин в смущение. Неловкость усугубило то, что непонятное периодическое мычание наверху сменилось криками боли. Вопила женщина в родовых схватках.

Раввин Готче коротко пояснил:

— Госпожа Дина.

— Как, уже?! — воскликнула Аделия.

— Да, немного раньше срока. Но женщины лелеют надежду, что ребенок родится здоровым.

За спиной лекарки Гилта пробормотала:

— Это уж как Господь решит.

Ее хозяйка не стала спрашивать, хорошо ли чувствует себя госпожа Дина. Было ясно, что плохо. Однако лицо Аделии невольно прояснилось: в поганом мире появляется новая жизнь — и с ней упование на лучшее.

Раввин точно угадал ее мысль, по сути, иудейскую, и огорошил соответствующим вопросом:

— А вы, мадам, часом, не еврейка?

— Я была только воспитана в еврейской семье. Но за Симона я переживаю всей душой — как за друга и прекрасного человека.

— Он тоже очень высоко отзывался о вас. И считал чудесным другом. Дочь моя, будьте спокойны. Мы крохотная бедная община, но похороны вашего друга считаем своей священной обязанностью. Уже совершили тахару — обмыли тело по всем правилам и подготовили его к далекому путешествию в иной мир. Симона завернули в тахрихим и приготовили ему гроб из ивовых прутьев, который великий мудрец раввин Гамлиель считал единственным верным жилищем для умершего. И я безмерно скорблю по усопшему благодетелю нашего народа, прибывшего смыть с него позорное обвинение.

Тут раввин сделал жест, словно рвет на себе одежду в ритуальном плаче.

Аделия была рада, что ее надежды оправдались.

— Спасибо, рабби, огромное спасибо! — сказала она. — Но еще одно — не оставляйте его одного.

— У тела поет псалмы и бдит старик Вениамин.

Раввин покосился на настоятеля и сборщика податей. Те, отвернувшись, о чем-то беседовали. Раввин отвел Аделию в сторонку и тихо заговорил:

— Насчет погребения тоже не беспокойтесь. Мы — народ упрямый, но гибкий. Не согнешься — сломают. Надеюсь, Господь нам сочувствует и закрывает глаза на то, что мы вынуждены подстраиваться под действительность. — Тут он перешел на быстрый шепот: — Христианские законы, надо сказать, тоже имеют известную мягкость. При наличии денег их можно повернуть и так, и этак. Поэтому сейчас мы собираем последние деньги, кто сколько может, чтобы купить в крепости клочок земли, дабы достойно похоронить вашего друга. Везти его в Лондон обойдется куда дороже — и само это предприятие, с тайным ночным выносом тела, донельзя рискованное и чреватое непредсказуемыми последствиями.

Аделия впервые за весь день улыбнулась:

— О, за деньгами дело не станет! У меня полные кошели!

Раввин Готче был приятно поражен.

— Тогда и говорить не о чем! Все пройдет как по маслу.

Когда раввин отошел к настоятелю и сэру Роули, Аделия, теперь свободная от практических забот о погребении Симона, предалась скорби. Исследовать тело друга ей по-прежнему не хотелось. Отчасти потому, призналась себе Аделия, что при этом могло открыться ужасное: если Симон действительно убит, то следующей станет она. Со смертью Симона вся ответственность за миссию в Англии легла на ее плечи. Если прибавится еще и животный страх перед вездесущим и неуловимым убийцей, то она не устоит, сломается. И, не доведя дело до конца, постыдно сбежит на родину, в Салерно…

Тем временем сэр Роули пытался убедить раввина допустить Аделию к телу Симона Неаполитанского. Тот уперся намертво:

— Нет. Мужчине я бы еще позволил его осмотреть, но женщине — ни в коем случае!

— Но это ученая женщина, — ввернул настоятель Жоффре в поддержку Аделии.

— Приор совершенно прав, — сказал сэр Роули. — Более того, следствие возглавляет именно эта одаренная женщина. Мертвые разговаривают с ней, дабы поведать причину своей смерти. А узнав, как они умерли, мы можем сделать определенные выводы и в случае насильственной смерти найти убийцу. Наш долг — выяснить, как погиб Симон. Не забывайте, что он прибыл в Англию на помощь еврейскому народу! Неужели вы не хотите отомстить убийце? Разве это не будет угодно вашему Богу?

— Exoriare aliquis nostris ex ossibus ultor [4] , — снова вставил приор.

Раввин опять вежливо поклонился, но стоял на своем:

— Согласен, справедливость — вещь замечательная. Однако евреи давным-давно усвоили, что достижима она только на небесах, в лучшем мире. По-вашему, дабы угодить Богу, иноземка должна нарушить его закон?

Ловившая разговор издалека Гилта, как и ее хозяйка, сердито буркнула:

— Правильно в народе говорят: еврей без упрямства, что корова без рогов.

Аделия тихонько ответила:

— Только благодаря этому они и выживают.

И действительно, она уже много раз думала, что лишь упертость позволила иудейскому народу выжить — среди всеобщей необъяснимой ненависти, гонений и избиений. Они неуклонно следовали своим законам, не отступались от веры. Во время первого крестового похода рыцари, в пылу завоевания Святой земли, опьяненные захваченным вином и сознанием божественной миссии, норовили обращать всех встреченных евреев в христианскую веру. Или крестись, или умирай. Погибли тысячи. Когда христиане так же достойно держались перед лицом мусульман, желающих обратить их в ислам, их объявляли святыми. Когда евреи чужой вере предпочитали смерть, их честили «упрямыми».

Раввин Готче производил впечатление разумного и мягкого человека. Но Аделии было ясно, что он не задумываясь умрет на ступенях лестницы в эту башню — только бы не допустить женщину к мертвому мужчине, ибо этого не велит полученный от Бога закон. И никакие соображения пользы дела не изменят убеждений раввина Готче.

Печально, но вот еще одно доказательство, что у трех великих мировых религий есть общее: уверенность в неполноценности женщин. Любой набожный еврей, должно быть, по сто раз на день благодарит Создателя, что не родился женщиной!