Чтение онлайн

— Вся природа для души, для воспитания души, — тихо сказал Леонид Леонидович. — Чем ближе мы к природе, тем сильней и естественней… Ну, — он наполнил рюмки, — за встречу!

В прихожей раздался звонок. Домин открыл дверь.

— Давай к столу! — обрадовался он приходу Валентина Углова. — За словарь спасибо, а за опоздание выговор!

— Твою просьбу выполнял, — поправив волосы и садясь за стол, мягко сказал Углов.

— Эх, тридцать лет тебе, а седой, — с сожалением и сочувствием сказал Домин.

— Поседеешь, — за Валентина ответил Чижиков. — Он десятый язык, испанский, осваивает.

— Да бросьте об этом. Минеральная есть? — Взял поданную ему Доминым бутылку «нарзана», на три четверти заполнил фужер, капнув сухого вина.

— Фрич, как венгры пьют, разбавляя, — улыбнулся Домин. При Ирине месяцами не притрагивался к рюмке, не разрешал себе и без нее. Но в такие редкие встречи разбавлять не хотел.

— Ну, будьте! — Валентин тонкими пальцами взял фужер. — За всех вас и за здоровье! — Он отпил полглотка и поставил фужер поодаль от себя.

Даже убежденный трезвенник Михаил удивился:

— Почему так мало?

— От стакана пива, а не то что от рюмки вина происходит микрокровоизлияние в мозгу. Так что, воздерживаюсь…

— Так ты, Валентин, выписал названия статей из этих последних изъятых журналов?

— Да, потом руки мыл.

— Мне тоже приходится, — Домин обратился к Чижикову, — порою между страницами закладывают листовки. Вот и листаем. Прочитай названия. Мне это для политзанятий пригодится. Уничтожать эти журналы мало, надо их же пропаганду обращать против них. Ну прочти, где твоя записная книжка?

— Буду я записную книжку пачкать! — Углов достал из кармана лист и подал Домину, явно показывая, что читать не намерен.

Домин пожал плечами, развернул лист.

— «Мир с богом!» — название брошюры. Это у того отобрано, у кого Михаил в обшивке автомашины нашел четыре тысячи крестиков! Дьяволы! Одной рукой крестятся, другой спекулируют на вере. Три шкуры с верующих дерут, в пять раз дороже продают эти крестики!

— Машину-то конфисковали… как положено, — успокоил его Михаил Варламович.

Домин встряхнул головой, словно отгоняя кошмарные видения.

— Я думаю, что все это чтиво сводится к трем течениям: разврат, преступления и деньги. Они не живут, а притворяются, что живут. Валентин, помнишь, как ты у инженера, с рыжими усиками, спросил: нужен ли ему журнал с вульгарщиной? Помнишь, он замялся? И в следующий раз к нам приехал без таких журналов! Даже вопрос подействовал! А чего врать-то? Когда я впервые такие фотографии увидел, ночью спать не мог от омерзения, от этой пошлости. У таких людей в большом почете его величество Свинство. А ну их! — и он включил магнитофон.

Все внимательно вслушивались в песню, и каждый думал о своем.

В мечтах Алексея взрезала крутую волну его яхта, кренясь белым парусом, напоминая кромку пены на гребне волны.

А перед Доминым простерлась Туркмения, ее пустыня, Копет-Даг, Каракумский канал и заставы, заставы, заставы…

А Михаил вдруг почувствовал, какая тоска, должно быть, сжимает сердце Домину, когда он один в комнате, а больная жена где-то так далеко… А моя Нина? Диабет! Сама себе уколы делает. И она мне дороже, дороже с каждым днем. Не знаю, что со мной будет, если с ней случится то же, что и с Ириной. Как мы еще мало вместе, кажется, только вчера встретились!.. Нина, Нина…

В полутьме вечера лица сквозь бледно-сизый табачный дым расплывались. Курили все, кроме Эдика. Как всегда, вел собрание Богодухов-Сморчков. Встречи такие были редкостными. Как правило, встречались как бы случайно на рынке, в магазине, в пивной, по дороге в депо. Сегодняшняя встреча была вызвана недавними «погарами»: зоркость, неумолимость и неподкупность Кулашвили разорили тех, кто пришел сюда.

— Ну, хватит считать убытки, — медленно и твердо направлял Сморчков течение «прений», — пора поговорить о том, чтобы свои убытки начал считать Мишка.

Сморчков больше всех в городе уважал именно Мишку Кулашвили. А Белова и Бусыло, Зернова, Эдика и Липу он считал полуодушевленными исполнителями своей воли, своей «идеи». Они представлялись ему достаточно примитивными. Их жадность, вздорность, неблагодарность и равнодушие друг к другу не вызывали в нем ни осуждения, ни возмущения. Он умел использовать их качества, то распаляя зависть, то своими недомолвками и намеками разжигая их взаимную подозрительность. Но сейчас их объединяла жгучая ненависть к Мишке Кулашвили.

— Мы его пришьем! — крикнул Эдик.

— Ты, ты, Эдик, пришьешь! Карта сказала! — уточнил Лука. — Но мы тебе поможем!

— Нет, мало его пришить, — сказала Липа. — Надо сперва помучить! Надо душу ему сначала растерзать, а потом уж и с ним расправиться. А то больно легко отделается.

— А что ты могла бы сделать, Липа? — спросил Сморчков.

— Я уж думаю. После тех сорока отрезов я бы ему голову отрезала своими руками. Ну, да это уж сделает Эдик.

Он кивнул:

— Я его, как гниду, придавлю. Но вы-то на шухере постоите?

— Что за вопрос! — Лисьи глазки Луки ускользнули, и Эдик не очень понял: поможет ему Лука или нет. Но Липа усиленно закивала головой с высокой царственной прической.

— Ты, Бронислав, поможешь?

— Слушай, Эдик, что ты снова спрашиваешь-переспрашиваешь? Об этом все говорено-переговорено. Первый раз, что ли! Или ты забыл, когда мы с ног сбивали жену Домина — учительницу эту. Помнишь?! Кто тебя тогда так толкнул, что ты враскорячку по льду проехал и ее сбил так, что она шмякнулась о край тротуара. Ее счастье, что в теплой шапке была, а то бы котелок прохудился или трещину дал!