Чтение онлайн

Взмокла спина, стало душно от предчувствия непоправимого. И сердце его, неробкое сердце, стиснул страх. Почему?

Всегда аккуратный, Сморчков опаздывал на работу. Но о депо он не думал. Мысли метались… Увидеть Нину! Он еще точно не знал, зачем. Но увидеть, увидеть, увидеть во что бы то ни стало. Рынок переливался многоголосием украинской, белорусской и русской речи. Встречались и польские словечки.

Он кружился около ряда с цветами. Вдруг ему померещилось, будто за ним наблюдают. Он наклонился к цветам. Оказалось, это те же розы. Взял несколько штук, повернулся с ними, как бы желая посмотреть на свету. И… увидел внимательный взгляд участкового Алексея Глебовича Чижикова.

— Сколько просите за штуку? — осведомился Сморчков у пожилой женщины. Та назвала цену. И вроде бы не очень обрадовалась, что он отобрал три лучшие розы и собирается их купить.

— А за три не сбросите ли чуток!

— Нет, милый, я и так свою цену прошу! Не хочешь, не бери!

Он выложил деньги. Она завернула ему цветы, чтобы не укололся, и отдала с сожалением, словно с чем-то живым расставалась…

«Зачем они мне?» — думал он, втягивая их аромат.

Он вышел из рынка, постоял, надеясь увидеть Нину. В каждой женщине видел частицу ее, точно она ускользала, дробясь на тысячи существ, и становилась совсем неуловимой.

Поминутно взглядывал на часы. Сколько до обеда? Да нет, еще долго! А сколько до вечера? До репетиции? До…

Пока он шел в депо, Алексей Глебович, проходя мимо загса, завернул к жене.

В загсе было тихо, солнечно, покойно. Она сидела над бумагами, о чем-то размышляя. Он любил ее бережно убранную голову. Она особенно была хороша в те минуты, когда оставалась одна и знала, что никто за нею не наблюдает.

Алексей Глебович постоял у порога, не решаясь переступать, боясь не увидеть чего-то важного в этом знакомом и вечно новом для него лице. Ее глаза озаряли и лицо, и эту комнату. Захотелось кинуться к ней, обнять…

Утром они с женой сидели за одним столом с детьми, брали хлеб из одной плетеной соломенной хлебницы. А сейчас она была отделена пространством служебной комнаты, тишиной рабочего времени, скромной важностью своей работы. И уже не верилось, что они утром были вместе.

Она подняла голову, и Алексей Глебович, столько потерявший на войне, встречая взгляд жены, понял, что у него есть все и богаче его нет на земле человека. Чему-чему, а уж сентиментальности жизнь его не учила. И все же он с порога тихо сказал:

— Ты — мой хлеб насущный! Ты — все!

Она поняла, благодарно кивнула.

И рана у него перестала болеть. И все стало проще.

— Ты что, Алешенька? Заходи, заходи, присядь, милый, — и она поднялась ему навстречу, по-девичьи целомудренно и влюбленно, точно между ними не было никогда близости, а все, все, все только еще предстояло.

Она подошла, сняла фуражку, отерла платком его лицо и тихо-тихо прикоснулась губами к щеке.

— Сам не знаю, зачем зашел! Просто по пути!

— А у меня что-то неспокойно на душе. По дороге встретила Александра Александровича Богодухова.

— Этого из депо?

— Ну да.

— Не Богодухова, а Сморчкова.

— Алешенька, когда он на сцене, к нему неприложима фамилия Сморчков. На сцене он — истинный Чацкий! Не хуже московских звезд!

— Ну уж ты хватила через край.

— Нет, я справедлива, искренне говорю.

— Так что же тебя обеспокоило?

— Какой-то потерянный был Александр Александрович. Нину Кулашвили искал…

— Нину?

— Я тебе забыла подробно рассказать, какая тут сцена разыгралась, когда Нина расписалась с Михаилом…

И она передала мужу то, что видела и слышала в тот день.

Вечером этого же дня Алексей Глебович по дороге в депо увидел Эдика. У того в руке белела свернутая в трубку газета. На самом-то деле газетой был обернут металлический прут. Этого Чижиков знать не мог. Но, отличаясь наблюдательностью, вспомнил, что ни разу за эти годы не видел в руках Эдика газету. Да еще свернутую толстой трубочкой. Это обратило на себя внимание… Правда, сперва Чижиков обознался, приняв Эдика за Михаила Кулашвили и поспешив за ним. Оставалось несколько шагов, когда он в свете фонаря разглядел, что это Эдик. Эдик держал свернутую в трубку газету не за конец, как убывает, а за середину. Сущий пустяк. Не отдавая себе отчета, почему он насторожился, участковый несколько приотстал, но держал Эдика в поле зрения.

На репетиции Александр Александрович то и дело прятал руки в карманы: руки дрожали. Репетиция не клеилась.

Александр Александрович вытер лоб, лицо, шею… Нет сил… Еще раз вытер лоб.

— Товарищи… Товарищи! Что-то сегодня у нас не заладилось! Давайте окончим занятия, а в следующий раз наверстаем упущенное и прихватим часок. Мне что-то нездоровится. Все могут быть свободны. А вы, Нина, на минуточку задержитесь.

— Всего хорошего, товарищи! Счастливой дороги! Мужчины, проводите девушек до дома. По-джентльменски, — сказал Сморчков.

Остались вдвоем: Александр Александрович и Нина.

Нина хотела сказать: «Я слушаю вас, Александр Александрович», — но молчала. Его лицо было и смущенным, и виноватым, и взгляд его, не тая любви, просил у нее прощения неведомо за что. И какой-то страх проскальзывал в его глазах.

Небольшая комната с зеркалом для гримировки, с ящиком-столиком, на котором было зеркало, стала очень просторной. Перед зеркалом стоял в графине букет роз. Одна из них успела немного распуститься. Александр Александрович зачем-то пересчитал розы. Три. Понюхал. Посмотрел в зеркало, увидел свое смущенное лицо. Челюсть словно укоротилась, губы были плотно сомкнуты. Растерянность овладела им, хотя он привык видеть в своем присутствии растерянность других.

Нина в розовом платье казалась совсем девочкой. А ведь она уже была замужем. Она подошла и доверчиво присела у столика, открытым ласковым взглядом встретив смятенный взгляд Александра Александровича.

— Вы чем-то обеспокоены. Не могу ли я помочь вам? Что с вами, Александр Александрович? Еще до начала репетиции я заметила какую-то перемену. Вы почему-то два раза меняли воду в графине и впервые отложили мой танец на самые последние минуты репетиции. И потом такая бледность. Нет ли температуры?

Так сердечно с ним давно не говорили. Да, может быть, никогда и не слышал он такой ласки, искренней, чистой и проникновенной. А когда она мягко положила свою дружескую теплую руку на его холодную ладонь, точно забытую на столе, на миг показалось, что не было ее замужества, не было и нет никого, кроме Нины и его, Александра, и они давно муж и жена, и все у них хорошо, и он сейчас положит голову ей на плечо.

— Ах, Нина, Нина, — и сам не узнал своего дрожащего от слез голоса. — Как мне без вас трудно! Как вы мне дороги! Я бы стал другим человеком, если бы вы были со мной! Помните, в любой день и час, когда вы придете ко мне, я буду ждать вас, — и он замолчал.