О материалистическом подходе к явлениям языка
Шрифт:
Этой же точки зрения придерживался известный венгерский лингвист А. Клемм, утверждавший, что в уральском праязыке первоначально существовал только именной предикат [332] .
Помимо указаний на реликты этого состояния в уральских языках, А. Клемм пытался привести и некоторые чисто психологические обоснования.
«Мышление примитивного человека оперировало предметными понятиями, языковым выражением которых были имена. Понятия качеств, языковым выражением которых было прилагательное и понятие состояний или процессов, языковым выражением которых является глагол, могли возникнуть только в связи с предметными понятиями. Человек с примитивной душой понимал качества и процессы только в связи с соответствующими одушевленными и неодушевленными предметами. Он их не отделял друг от друга» [333] .
332
Цит. по: Gyorke J. Wortbildung des Uralischen. Tartu, 1912, S. 18.
333
Там же, с. 72. Имеется в виду книга А. Клемма A magyar torteneti mondottan.
Первоначальную нерасчлененность частей речи признавал также В.А. Богородицкий. Он писал:
«Эпоха имени-глагола, в которой еще не существовало определенных формальных отличий имени от глагола, является наиболее ранней и, может быть, совпадает с тем временем, когда одно слово-корень представляло собой целое предложение».
Для доказательства своей мысли Богородицкий приводит примеры из индоевропейских языков, показывающих, что имя и глагол могут быть образованы от одного и того же корня, ср. гр. ??-? ?веду’ и ??-?? ?вождь’. Он также ссылается на китайский язык, в котором слово может выступать и в роли глагола [334] .
334
Богородицкий В.А. Очерки по языковедению и русскому языку. 4-е изд. М., 1959, с. 205.
«Можно предполагать, – заявляет В. Вундт, – что возникающие словесные обозначения первоначально употреблялись для обозначения как предмета, так и действия и, что, следовательно, возникновение различий между ними есть позднейшее явление» [335] .
Для подтверждения этого тезиса часто привлекаются высказывания А.А. Потебни и К. Бругмана.
«Различие между существительным и прилагательным, – писал А.А. Потебня, – не исконно. Прилагательные возникли из существительных, т.е. было время, оставившее в разных индоевропейских языках более или менее явственные следы и данные, когда свойство мыслилось только конкретно, только как вещь» [336] .
335
Wundt W. Volkerpsychologie. Eine Untersuchung der Entwicklungsgesetze der Sprache, Mythus und Sitte, II – Die Sprache, T. 2. Leipzig, 1922, S. 8, 9.
336
Потебня А.А. Из записок по русской грамматике, т. III. М., 1968, с. 69.
По мнению К. Бругмана, в индоевропейском праязыке прилагательных не было и они начали возникать в индоевропейских языках в результате адъективизации существительных [337] . В индоевропейских языках первый элемент часто выступает в значении прилагательного, будучи по форме существительным. Свидетельством первоначального неразличения существительных и прилагательных в индоевропейских языках является отсутствие суффиксов, выступающих в роли специальных оформителей прилагательных. Суффиксы существительных и прилагательных в основном тождественны [338] .
337
Brugmann K., Delbruck В. Grundriss der vergleichenden Grammatik der indogermanischen Sprachen, II, T. 2, Strassburg, 1911, S. 653.
338
Жирмунский В.М. Происхождение категории прилагательных в индоевропейских языках в сравнительно-грамматическом освещении. – Изв. АН СССР, ОЛЯ, 1946, вып. 3, с. 185.
Показательны также в этом отношении высказывания Л.П. Якубинского:
«Имя прилагательное есть часть речи, обозначающая свойства – признаки предметов. Оно развивается на основе синтаксической категории определения. Естественно, что предпосылки развития определения (прилагательного) создаются лишь по мере того, как говорящие научаются выделять те или иные свойства предметов, сравнивая эти предметы между собой, познавая один предмет через другой… Так как свойства предметов раскрываются через другие предметы, то первоначально названия тех или иных свойств – это не что иное как названия предметов, которые с точки зрения говорящих являются преимущественными носителями этого свойства или признака… Отсюда ясно, что на первоначальном этапе развития определения нет и не может быть речи об особой категории слов, выражающих признаки предметов, – выразителем свойств является та же грамматическая категория имен, названий предметов. Отсюда ясно также, что в своем генезисе все прилагательные являются относительными, семантически производными от какого-то названия предмета, через отношение к которому характеризуются другой или другие предметы» [339] .
339
Якубинский Л.П. История древнерусского языка. М., 1953, с. 211.
Эти же взгляды развивал в свое время И.И. Мещанинов:
«Унанганский язык указывает своим строем на предшествующее неразличение обеих категорий, на прежнее состояние слитности имен и глаголов» [340] .
По мнению Б. Коллиндера, типологические финитные формы глагола были первоначально именными конструкциями: синтагмами имени, образованными от глагольных основ [341] .
«Тесное сплетение категорий имени и глагола, – пишет Н.К. Дмитриев, – проходит сквозь всю башкирскую грамматику. Достаточно указать на то, что спряжение в башкирском языке (как и в других тюркских языках) носит ярко выраженный именной характер: формы лиц глагола характеризуются теми же аффиксами (формантами), которые образуют так называемую форму сказуемости 1-го, 2-го и 3-го лица обоих чисел от любого имени. Таким образом, вместо русского я читаю или я буду читать по-башкирски собственно говорят я читающий – есмь и я имеющий читать – есмь так же, как говорят я читатель – есмь и т.п. …»
340
Мещанинов И.И. Указ. соч., с. 73.
341
Collinder В. Comparative Grammar of the Uralic Languages. Uppsala, 1960, p. 243.
«Вторым структурным типом (кроме формы сказуемости), объединяющими имя и глагол, являются в башкирском языке (как и во всех тюркских языках) морфологические образования, известные под названием формы принадлежности. „Форма принадлежности“, как выразительница известной грамматической „категории принадлежности“, одинаково свойственна и именам и глаголам: ср. хотя бы ат-ым ?мой конь’ (по-башкирски одно слово!) и бар?ан-ым ?мое прошлое хождение’, т.е. тот факт, что я ходил (по-башкирски тоже одно слово)» [342] .
342
Дмитриев H.К. Грамматика башкирского языка. M. – Л., 1948, с. 137 – 139.
В. Банг в свое время пришел к выводу, что «чистый глагольный корень» тюркских языков представляет «чистый субстантив, т.е. отглагольное имя» [343] .
Убежденным сторонником первоначального неразличения имени и глагола был Э.В. Севортян. Он собрал довольно многочисленные случаи совпадения глагольных и именных основ типа а?– ?течь’ и a?– ?жидкость’, а? ?помнить’ и а? ?понятливость’, дад– ?пробовать на вкус’ и дад ?вкус’ и т.п. Имеются также случаи схождения производных форм глагола и имени, напр. азерб. а?ры– ?болеть’ и агры ?боль’, оху– ?читать’ и оху ?чтение’ и т.д.
343
Bang W. Vom Kokturkischon zum Osmanischen, 2. Mitteilung: Uber einige schallnachamende Verba. – Abhandlungen der preussischen Akademie der Wissenschaften. Phil. – hist. Klasse, 5. Berlin, 1919, S. 35.
«На основании уже учтенных форм, – замечает Э.В. Севортян, – можно прийти к выводу, что все глаголы и имена, семантически связанные между собой и объединяемые значениями названия процесса, результата и т.д., восходят к корням и производным словам, в которых не было не только грамматического, но и лексического разграничения глагола и имени действия, процесса или его признака (или результата) и т.п.» [344]
Гипотезу о первоначальном неразличении в тюркских языках частей речи защищает А.М. Щербак.
344
Севортян Э.В. Аффиксы глаголообразования в азербайджанском языке. М., 1962, с. 423.
«В тюркском праязыке прилагательные не имели особых морфологических показателей и само существование их как самостоятельного лексико-грамматического разряда имен вызывает большие сомнения» [345] .
А.М. Щербак также утверждает, что глаголы и имена были недостаточно дифференцированы.
Это положение аргументируется тем, что в древнетюркском языке глагольно-именных основ больше, чем в современных языках, и что по мере приближения к нынешнему состоянию их количество постепенно уменьшается. Анализ же общетюркских односложных основ, реконструируемых на уровне праязыка, показывает заметное увеличение случаев омонимии по сравнению с тем, что выявляется в ходе исследования любых старописьменных текстов, ср. ap ?противоположная сторона; зад; спина и класть что-л., перевешивая на другую сторону; переходить какой-л. предел; превышать что-л.’; aн ?низ, низкий и сходить, спускаться’ [346] .
345
Щербак А.М. Очерки по сравнительной морфологии тюркских языков. Имя. Л., 1977, с. 108.
346
Щербак А.М. К вопросу о происхождении глагола в тюркских языках. – ВЯ, 1975, № 5, с. 19.
По мнению А.М. Щербака,
«внешнее совпадение именных и глагольных основ не является случайным и, по всей видимости, отражает своеобразие исторического процесса становления и развития частей речи. Факты именной и глагольной омонимии в древних и современных тюркских языках, результаты проведенных в этой области теоретических исследований и, отчасти, соображения теоретического порядка, подкрепленные ссылками на материалы не тюркских языков, позволяют думать, что в тюркском праязыке почти любой первичный корень обозначал и предмет и действие, т.е. был синкретичным» [347] .
347
Там же, с. 22.