О материалистическом подходе к явлениям языка
Шрифт:
«Следовательно, определенный тип общества, имеющий собственные учреждения и нравы, неизбежно будет иметь собственное мышление» [325] .
Многое Н.Я. Марр заимствовал у А.Н. Веселовского, Спенсера и Кассирера.
Марр никогда не был глубоким знатоком марксизма. Некоторые общие положения марксистской теории он истолковывал вульгарно-материалистически. Он отождествлял развитие мышления с развитием семантики слов и придавал особое значение так называемым семантическим законам. В.А. Звегинцев правильно подметил, что
325
Леви-Брюль Л. Первобытное мышление. М., 1930, с. 15.
«Н.Я. Марр оперировал в основном четырьмя типами развития значений: 1) поляризация значений, 2) ассоциативные переходы значений, 3) функциональная семантика и 4) стадиальная трансформация значений» [326] .
«Процессы семантических изменений обладают большим разнообразием, но здесь они сведены к четырем. Функциональные смысловые сдвиги, поляризация значений и некоторые привлекаемые Марром ассоциативные переходы значений – лишь небольшая часть известных научной лингвистике семантических изменений, вскрытых конкретными исследованиями языкового материала. Они наблюдаются в истории небольшого числа слов. Эти частные семантические процессы Н.Я. Марр абстрагирует от конкретных слов, где они действительно имели место, и бездоказательно провозглашает универсальными „законами“» [327] .
326
Звегинцев В.А. Критика семантических законов Н.Я. Марра. – В кн.: Против вульгаризации и извращения марксизма в языкознании, ч. 1. М., 1951, с. 157.
327
Звегинцев В.А. Указ. соч., с. 160.
Н.Я. Марр и его последователи никогда не имели целостного представления о какой-либо из постулируемых ими стадий и фактически оперировали отдельными придуманными ими фактами. Так, например, чтобы доказать, что использованию лошади как транспортного средства предшествовало употребление для этих целей собак, Марр сопоставляет такие слова, как конь и конура. Слово конь первоначально означало собаку.
По палеонтологии речи первоначально не только небо и земля, но и море как три космических предмета носили одно и то же название: небо означало и небо и землю и море. Для доказательства этого положения Н.Я. Марр сопоставлял нем. Himmel ?небо’ и рус. земля, которые на самом деле ничего не имеют между собой общего.
Основным средством доказательства всех стадиальных изменений у Марра служил пресловутый четырехэлементный анализ, который в действительности ровным счетом ничего не доказывал.
Чтобы осуществить материалистический подход к проблеме развития человеческого мышления, необходимо решительно отказаться от всего того, что сделано в этом отношении Марром и его последователями.
В.И. Абаев писал:
«Неразрывное единство с мышлением и неразрывная связь с историей как раз-то и составляют глубочайшую специфику языка, и, стало быть, те, кто занимается языком без мышления и без истории, занимаются в сущности не языком, а некой фикцией, которой не соответствует никакая объективная реальность» [328] .
328
Абаев В.И. Указ. соч., с. 40, 41.
Однако и чрезмерное внимание к мышлению может превратить его в фикцию, если не решить основных проблем, связанных с мышлением. Об этом красноречиво говорит опыт «нового учения» о языке.
Материалистический подход к проблеме мышления связан с преодолением больших трудностей. Прежде всего необходимо решить вопрос, что такое мышление и каковы его формы. Можем ли мы ограничиваться только словесным мышлением или будем признавать его различные типы. В зависимости от этих двух точек зрения изучение проблемы развития мышления может получить различные направления.
Не менее важное значение может иметь материал, при изучении которого будет решаться проблема развития мышления. Естественно, что языковед будет иметь в своем распоряжении только языковой материал и фактически будет изучать проблему развития словесного мышления. Изучение других типов мышления является скорее задачей биолога. Однако пренебрежение этими типами в языковедческих исследованиях может быть ущербным для понимания самого мышления.
В существующей лингвистической литературе нет капитальных и достаточно исчерпывающих исследований, касающихся развития человеческого мышления и его отражения в языке. Поэтому в данном разделе мы ограничимся только постановкой некоторых проблем, имеющих непосредственное отношение к затронутой теме.
Было ли мышление древнего человека диффузным?
В связи с данной проблемой целесообразно рассмотреть два основных вопроса: 1) было ли значение слова первоначально диффузным и 2) различались ли в первобытных языках части речи?
Н.Я. Марр и его последователи утверждали, что первоначально значения слов человеческого языка были диффузными, т.е. полисемантичными:
«Одно слово всегда в физическом или материальном восприятии возникавшее, являлось выразителем десятков различных понятий… Рука давала представление, говоря проще – означала не только руку и ряд чисел 1, 2, 10, но мощь, власть, право, долг; милость, благодать, богатый, могущественный; сторона; опора, помощь, подобный, подобно, через, до; держать, ловить, получать, давать, поручать, терпеть, побуждать… Объединению в одном слове многих десятков, а с производными – и многих сотен значений в соответствующие первобытные эпохи содействовала недифференцированность миров материального, общественного и духовного, недифференцированное представление о них в восприятии религиозном, почему одним и тем же словом назывались небо и земля, свет, искра, мысль, правда, справедливость, колдовство и т.д.» [329] .
329
Марр Н.Я. Избр. работы, т. I. Л., 1933, с. 99 – 101.
Нетрудно заметить, что утверждение о полисемантизме или диффузности значения слов первобытных языков логически выводится из других постулатов Марра, в данном – из предположения о существовании мифологической стадии развития мышления.
«Словом небо, – утверждает Марр, – называлось не только небо и небеса, но все, что связывалось в представлении доисторического человека с небесами, так, с одной стороны, облако, с другой – светила, звезды, равно птицы. Названием каждой птицы, не только основное название птицы, в яфетических языках оказалось слово, означающее небеса или небесенок, но небо употреблялось в значении и высокий, равно голубой, а также гора, голова, верх, острие, начало, конец» [330] .
330
Там же, с. 213.
В данном случае абсолютно неясно, демонстрируют ли все эти слова только так называемые этимологические связи или тем самым утверждается, что слово со множеством значений выступает в конкретном речевом акте.
Ни один из существующих в мире этимологических словарей не подтверждает этимологических связей именно такого рода, когда, скажем, пятьдесят совершенно разных по своему значению слов образуются от одного корня. Для производства одного слова необходимы определенные семантические предпосылки, ср. нем. Fliege ?муха’ от fliegen ?летать’, рус. сердце и середина (середина тела), греч. ??????? ?летать’ и рус. птица и т.д.
Совершенно ясно, что Марр искусственно сближал разные по значению слова, чтобы доказать былое наличие так называемого космического мышления.
Полисемантическое слово не могло выступать в конкретном речевом акте, поскольку в каждом речевом акте слово может выступать только в одном значении. Полисемия исключает в данном случае четкое понимание речи собеседником. Даже чисто животный сигнал не обладает той диффузностью значений, о которой говорил Марр. Свист сторожевого суслика определенно сигнализирует об опасности, а не о чем-либо другом, хотя в этом свисте и не раскрывается в деталях характер грозящей опасности.
Среди лингвистов самых различных специальностей широко распространено мнение, что в глубокой древности части речи в языках четко не различались.
«Палеонтология яфетических языков, – писал Н.Я. Марр, – вскрывает, что вначале существовали лишь имена… Словом, был момент, длинный период, многие эпохи, когда не было особой категории глаголов, были имена, т.е. имена, которые впоследствии стали известны в грамматике под названием имен существительных, раньше также не различавшихся, так как первоначально в реальности были имена-представления, как бы знаменья, дававшие представления, образ предмета, а не понятие, состав и действие или состояние его» [331] .
331
Марр Н.Я. Избр. работы, т. II, с. 191.