Чтение онлайн

Фундаментом циклов МО является экономика, но не только она их определяет. Это и цивилизационно-культурный, и религиозный, и ценностный факторы. Их переплетение создаёт фундамент для надстройки – структур и механизмов, а также человеческого, субъективного фактора, с помощью которых на каждом последующем этапе истории МО выстраивается новая иерархия государств и их альянсов, а теперь и негосударственных игроков. После Вестфальского мира МО опирались на принцип государственного суверенитета, который после Венского конгресса был дополнен принципом концерта держав. Ялта и Потсдам привнесли в МО, благодаря ООН, принцип международного права и легитимности, а позже к нему, в ядерный век, добавился принцип гарантированного взаимного уничтожения. Обращает на себя внимание, что череда смены циклов МО имеет накопительный характер, когда прежняя модель всецело не отмирает, а частично «переливается» в новую.

Надстройка МО – не политическая в прежнем идеологическом понимании, так как политика уже давно не является ни сугубо капиталистической, ни социалистической, ни исключительно какой-либо другой. Так, «коммунистический» Китай (с его масштабным использованием рыночных отношений) – уже давно фигура речи, как и «капиталистические» Соединённые Штаты, не говоря уже о западноевропейских государствах с их массированным использованием государственного регулирования [10] .

История МО сопровождается не только цикличностью насилия, но и цикличностью шаблонов региональных и мировых конфигураций силы. Например, отчётливо прослеживается цикличность многополярности [11] и как её составляющей – европоцентризма, который, казалось, ушёл в прошлое с установлением биполярного мира в 1945 г., затем, в 1990-х гг., возродился как ожидание и даже как предвкушение, и вновь стал уходить в тень на рубеже двух первых десятилетий XXI в. Особенно ярко это проявилось с новой кризисной волной (своего рода «девятым валом») – на этот раз миграционной, захлестнувшей ЕС в 2015 г. вслед за кризисами экономической и социально-политической природы. Иной ритм «взлётов и падений», например, у Китая, развитие которого уже длительное время представляет собой возрастающую кривую.

Россия на этом фоне находится в зоне неопределённости. Насколько окажется устойчив ещё недавно уверенный тренд укрепления её позиций – зависит он целого ряда условий, прежде всего человеческого фактора, качества государственного управления, международной конъюнктуры и, в конце концов, благоприятного стечения обстоятельств.

Можно говорить и о цикличности процессов по уплотнению и ослаблению «ткани» международных отношений. Глобализация, понимаемая в широком смысле, шествовала по планете последние несколько столетий. На этом пути откаты в построении «большой деревни» (пиковые – в годы двух мировых войн) сопровождались компенсационным, а затем и поступательным движением вперёд. К началу нового столетия мир впервые в истории стал истинно глобальным, особенно в рыночном понимании. Однако новый переходный период МО вновь возродил процессы разукрупнения, на сей раз – в виде элементов деглобализации [12] .

Выражением этого стали, например, экономические санкции против России и контрсанкции, лоббирование проектов сверхбольших зон свободной торговли с одновременным оттеснением от них нежелательных геополитических конкурентов (например ТТИП и TТП). Одновременно с этим процессы региональной интеграции, которые до недавнего времени рассматривались как комплементарные в отношении самой глобализации, теперь всё чаще предстают в терминах противопоставления, что наглядно показал украинский кризис.

Другой характеристикой нового времени становится каскадное развитием МО – своего рода переливание проблем из области внутренней политики во внешнюю, и наоборот, из одной области международных отношений в другие. Так, возрастающие трудности во внутреннем развитии ряда постиндустриальных стран мира, включая западноевропейские, сыграли свою роль в углублении нескольких региональных кризисов, включая иракский, ливийский, йеменский, сирийский. В свою очередь ливийский кризис привёл к ухудшению ситуации в ряде прилегающих к Ливии африканских государств, сирийский кризис – к ухудшению на определённом этапе отношений между Россией и Турцией, а в целом появление «арки нестабильности» от Ливии до Афганистана вылилось в миграционный кризис для всей Европы. Развитие череды кризисов по периферии Европы было и функцией борьбы государств за региональное влияние, что особенно проявилось в противостоянии Ирана и Саудовской Аравии.

В то же время элементы внешнеполитического сотрудничества между государствами могут способствовать положительным сдвигам в их собственных взаимоотношениях, что показало успешное завершение переговоров по иранской ядерной программе или элементы сотрудничества России с рядом стран в борьбе с так называемым «Исламским государством».

Каскадный эффект ведёт к кумулятивному эффекту, когда целые регионы накрывает «идеальный шторм», как это случилось в последние годы в Северной Африке после «арабской весны», на Ближнем и Среднем Востоке. Внешнеполитические ошибки или бездействие приводят также к «эффекту бумеранга». Так, внешнеполитические акции Британии и Франции в Ливии в 2011 г., а затем неспособность ЕС стабилизировать ситуацию в своём «мягком подбрюшье» – Средиземноморском бассейне, резко усугубили проблемы незаконной иммиграции и внутренней безопасности.

В значительной степени геополитика вновь вступает в свои права [13] . Географическое положение и границы возвращают себе одну из ключевых ролей в определении веса того или иного центра силы и влияния. Отсюда, например, во многом разное прочтение украинского кризиса в Европе и за океаном, равно как и миграционного кризиса. Отсюда разные критерии эффективности внешней политики, когда, например, для США дестабилизация Средиземноморского региона терпима и несущественна с точки зрения национальной безопасности. А для Европы допущенные там внешнеполитические ошибки, провалы или бездействие принимают всё более экзистенциальный характер, выливаются в гибель тысяч людей как в морских водах, так и на улицах городов, в прямую угрозу традиционному европейскому образу жизни, в коррозию европейской модели социального рынка, в усиление ксенофобии и экстремизма.

Новый период МО отличается ростом терпимости к рискам. Европейские большие войны уже давно стали частью истории, страницами из учебников, а локальные конфликты на периферии Старого Света, например в Югославии, расценивались как временные трудности, расчищающие дорогу для более успешного развития региона в целом. Европа многие десятилетия в основном жила в условиях достаточного изобилия и благополучия. Но несмотря на недавнюю популярность в Евросоюзе концепции «мягкой силы», которую в первой половине 2000-х гг. стали считать одной из его главных ценностей, неприятие принуждения со временем стало притупляться. Уже с конца 1990-х гг. ряд государств-членов ЕС, вслед за США, стали всё чаще допускать применение «жёсткой силы». Под это подводились различные концептуальные базы, например «ответственность по защите», «гуманитарная интервенция», необходимость предотвратить распространение оружия массового уничтожения, сменить режим, произвести «цветные революции» как способ переформатирования постсоветского пространства и др.

Современные МО характеризуются и «местью истории» (она, как писал В. О. Ключевский, мстит за невыученные уроки). История словно возвращается к нам вновь и вновь, чтобы напомнить об ошибках прошлого или о том, что некогда принятые решения рано или поздно устаревают, и отсутствие свежих идей приводит к новым кризисам. Например, пакт Сайкса – Пико 1916 г. для своего времени был определённым способом решить проблемы Ближнего Востока, но проведённые тогда границы стали своего рода часовым механизмом со взрывоопасной начинкой. Другой пример – распад Советского Союза, который подвёл черту под биполярным периодом мировой истории, но стал лишь началом до сих пор не закончившегося процесса по переформатированию постсоветского пространства. Или авантюрное, точнее, преступное, вторжение в Ирак в 2003 г. и позже – вмешательство во внутригражданский конфликт в Ливии, запустившие маховик хаоса и насилия.

История напоминает о себе и посредством «феномена Франкенштейна», когда попытки социальной и политической инженерии, национального и государственного строительства с помощью внешнего управления, ориентированного на некое «созидательное разрушение» приводят к трагическим последствиям. Наиболее разительные примеры этого – украинский кризис или использование во внешнеполитических целях ряда государств таких организаций, как Талибан, аль-Каида, так называемое «Исламское государство».

Если продолжить тему образов, то уместно рассуждать о «феномене Титаника», другими словами, о том, что определённые организации или структуры (государственные, деловые и т. д.) «слишком важны, чтобы потерпеть неудачу». Этот принцип вышел на первый план с началом мирового экономического кризиса в 2008 г., когда государства спасали «системные финансовые институты», некоторые из которых фактически обанкротились. Заблуждение о непотопляемости, незыблемости той или иной структуры проявляло себя в истории многократно. Например, все без исключения европейские империи когда-то казались их правителям вечными. Похожая участь постигла и Советский Союз, распад которого мало кто предрекал ещё за год до декабря 1991 г. Затем, в 1990-х гг., грозные центробежные вызовы встали уже перед самой Россией, а в последние годы – перед Европейским союзом [14] .

То, что называют объективными законами истории (социально-экономические факторы, производительные силы и производственные отношения), безусловно, важны для циклической истории МО. Однако в ней сильно и влияние ментальных и когнитивных конструкций, которые зачастую отличаются косностью. Это отставание в мышлении хорошо известно, например, с точки зрения разрыва между уровнем знаний и технологий, с одной стороны, и инертностью в поведении и действиях людей – с другой. Ядерный век высветил эту проблему со всей наглядностью. Другой пример – мучительный процесс модернизации Европейского союза для выхода из постигшего его комплексного кризиса, как и попытки модернизации России.