Чтение онлайн

Не так обстояло дело во Франции. В 1793 году будущим Главным хирургом Великой армии Домиником-Жаном Ларреем (вспомните его, надевая летом тёмные очки, ведь это он их изобрёл во время египетского похода Наполеона для защиты глаз французских служивых от палящего солнца) по образцу «летучей артиллерии» были созданы «летучие амбулансы» (от которых ведёт своё происхождение наша «Скорая помощь»). В каж­дом из амбулансов состоял один хирург I класса, два хирурга II класса, 12 хирургов III класса, 57 человек вспомогательного персонала, имелось 12 легких повозок для перевозки раненых и 4 тяжелых повозки для пере­возки носилок, перевязочного материала и продовольствия. Хирурги на легких повозках с небольшим набором медикаментов и инстру­ментария следовали непосредственно за войсками и с ходу оказывали меди­цинскую помощь раненым. Тяжелых вывозили в развернутые по­близости передовые пункты, где их оперировали старшие хирурги (основной операцией была ампутация конечностей при огнестрельных переломах). Прооперированные на передовых пунктах раненые перевозились во времен­ные лазареты, а оттуда в госпитали. Ларрей был не только прирождённым организатором, отличался он также незаурядной личной храбростью. В битве под Ватерлоо Веллингтон, разглядев в подзорную трубу работающий прямо под пулями и осколками полевой госпиталь Ларрея, приказал своим артиллеристам перенести огонь в сторону от лазарета и обнажил голову в знак уважения к доблести знаменитого по обе стороны фронта врачевателя.

В те времена, как уже вскользь говорилось выше, сабельные раны излечивались сравнительно легко, ибо грязь в них попадала редко. Отмечены случаи, когда больной выздоравливал после дюжины сабельных ударов. Резаные и колотые просто зашивались и перевязывались. Личинки для очистки ран от поражённых некрозом тканей применял, кстати, в то время не только Харпер. Прибегали к их услугам и дипломированные доктора. Огнестрельные ранения в туловище были сопряжены с дальнейшими осложнениями, ибо с пулей в рану проникали куски ткани, земля. В процессе нащупывания и извлечения пули несчастный терял много крови, а от болевого шока мог и вовсе загнуться, так что глубоко засевшие пули хирурги предпочитали не трогать (обеспечивая в будущем пациенту, буде выживет, все прелести хронического отравления свинцом). При огнестрельных повреждениях конечностей, если пуля задевала кость, страдальцу из-за обилия в ране осколков костей гарантировалась гангрена. Восемьдесят пять процентов раненых умирало от гнилостных, гнойных и гангренозных осложнений операционных ран. От них, родимых, скончались и наш Багратион, и французский маршал Ланн (оба получили отнюдь не смертельное в наши дни ранение нижних конечностей). Единственным способом избежать хотя бы заражения крови хирурги считали скорейшую ампутацию. Был её горячим приверженцем и Ларрей. Именно на ускоренную доставку раненых к операционному столу были направлены усилия Доминика-Жана по формированию амбулансов. В Бородинском сражении Ларрей провёл на ногах тридцать шесть часов, оперируя, и произвёл более двухсот ампутаций. А сколько таких сражений было в его жизни, подсчитать трудно. О Ларрее говорили, что он «…обезножил Францию». Впрочем, теория быстрой ампутации господствовала и в армиях других стран, в том числе в английской. Британских хирургов от прочих отличала одна особенность: ради экономии времени они не выкраивали участок кожи перед ампутацией для того, чтобы в дальнейшем покрыть им культю. Экономия стоила порой их больным жизни: очень часто кончалось всё той самой гангреной. Лишь после 1852 года теория быстрой ампутации уступила место «сберегательному методу лечения» Пирогова с накладыванием на перебитую конечность гипсовой повязки. ( Даже столь скрупулёзный сочинитель, как Бернард Корнуэлл, не застрахован от неточностей. В оригинальном тексте романа «Месть Шарпа» именно гипс французский доктор накладывает стрелку на повреждённую выстрелом Люсиль конечность, хотя действие происходит в 1814 году, и до изобретения Пироговым гипсовой повязки тридцать восемь лет. Другой пример: книга «Враг Шарпа». Немцы поют над могилой погибших товарищей старинную солдатскую песню « Ich hatt’ einen Kameraden». На дворе 1812 год, песня не только не успела стать старинной, песни-то ещё нет. Есть стихотворение Людвига Уланда, написанное три года тому. На музыку его положит Фридрих Зильхер в 1825 году. «Блохи» подобного рода для переводчика сущее наказание. Что делать? Давать «Прим.пер.», значит, подрывать у читателя доверие к автору и рвать нить повествования, а рвать, по моему глубокому убеждению, позволительно лишь в том случае, когда без дополнительной информации читатель упустит какие-то нюансы. «Блоху», конечно же, можно исправить тишком, но имеет ли право переводчик лезть грязными ручонками в чужой текст? Кроме того, нельзя списывать со счётов возможность собственной ошибки и наличия у переводимого автора более точных сведений. Тот же Пирогов поначалу использовал не гипсовые повязки, а изобретённые бельгийцем Сетеном в 1834 г. крахмально-клейстерные. В конце концов, при переводе я «гипс» всё-таки заменил неким расплывчатым «лубком», а песню оставил как есть, рассудив, что любителей немецкого романтизма среди читателей немного, а знатоки истории медицины попадаются.)

О столбняке и прочих инфекциях никто понятия не имел. По степени изгвазданности рабочего фартука хирурга засохшей кровью с гноем судили о профессионализме коновала. Дефицитный перевязочный материал переходил от раненого к раненому без стирок и дезинфекции, как боевое красное знамя, до полного истрёпывания (стирать и кипятить его фельдшеров обязал всё тот же Пирогов). Готовя увечного к операции, полевой хирург исследовал раневой канал грязным пальцем или не менее грязным зондом, и предложение помыть руки воспринял бы, как личное оскорбление. Не преувеличиваю. В середине девятнадцатого столетия венгра Земмельвейса, работавшего с роженицами, именно за предложение мыть руки перед операциями коллеги затравили и довели до сумасшедшего дома, хотя смертность среди его пациенток снизилась в разы. Лишь в 1867 году (Земмельвейс был ещё жив) англичанин Дж. Листер применил для уничтожения микробов в ране и обработки соприкасающихся с ней предметов 2-5% раствор карболовой кислоты.

Из медицинского пособия 1764 года издания. Мне почему-то кажется, что пациент на рисунке уже отдал Богу душу. Ну, не может человек, даже усосавший с литр рому, сидеть так спокойненько, пока ему отчекрыживают ногу.

Список обезболивающих препаратов ограничивался спиртным. Больного перед операцией глушили ромом или джином, как рыбу динамитом, и под его вопли ковырялись в теле. В 1844 году американский дантист Горацио Уэллс обнаружил, что закись азота («веселящий газ») работает лучше спиртного. Опробовав веселящий газ на собственных пациентах, Уэллс договорился продемонстрировать его чудесные свойства бостонскому хирургу Джону Уоррену, но успехом «презентация» не увенчалась, а спустя два года тому же Уоррену другой дантист, Уильям Мортон, предложил испытать в качестве анестезии серный эфир. Уоррен под эфирным наркозом 16 октября 1846 года удалил опухоль и остался доволен новинкой. Серный эфир начал победное шествие по миру. Уже в 1847 году наш Пирогов применяет эфирную анестезию, оперируя раненых при осаде Салты (в Дагестане) солдат, и в том же году шотландец Симпсон осчастливливает человечество хлороформом. В 1853 году изобретены полые иглы для инъекций, но эксперименты с местной анестезией приносят плоды лишь после синтезирования в 1885 кокаина. В 1905 году кокаин сменяется менее ядовитым новокаином.

В начале XX века кокаин свободно продавался в аптеках, как средство от зубной боли, а героин фирма «Байер», выпустившая аспирин, рекламировала, как лекарство от кашля для детей.

Ричард Шарп – удивительно везучий человек. Его рубили, протыкали, стреляли в него из пистолетов и ружей, а он выживал. Выживал вопреки всем достижениям тогдашней медицины. Как гласит старый анекдот: «Медицина бессильна, если пациент по-настоящему хочет жить»

Скорость ампутации была главным показателем мастерства хирурга. Шотландский врач Роберт Листон однажды ухитрился ампутировать ногу за две минуты. Однако при этом он оттяпал пальцы ассистенту и задел ножом наблюдателя. Больной вскоре умер в больнице от заражения крови, ассистент Листона – от гангрены, а наблюдатель ещё во время операции – от разрыва сердца. Коллеги Листона шутили, дескать, это первая в истории операция, завершившаяся трёхсотпроцентным смертельным исходом.

Сифилис.

Сифилитиков в романах о Шарпе полным-полно. Неудивительно, ведь, по прикидкам некоторых исследователей, сифилисом в начале XIX века было больно до пятнадцати процентов европейцев. Страшная цифирь, однако ей далеко до показателей XVI столетия, когда эта зараза впервые обрушилась на Европу. Почему именно в шестнадцатом, учёные спорят до сих пор. По одной версии, сифилис завезли матросы Колумба с американского континента, по другой – пакость портила европейцам кровь ещё со времён античности, а из Америки завезли более гадостную форму, которая мутировала под действием местной родни. Как бы то ни было, сифилис стал СПИДом шестнадцатого века. Уже в 1530 году итальянский врач Джироламо Фракастро публикует (в стихах!!!) сочинение «Сифилис, или о галльской болезни». Главный герой поэмы, пастух Сифил (в переводе что-то вроде «свинолюб»), за дерзость наказан богами постыдной болезнью. Предложенное Фракастро название «сифилис» быстро прижилось, а к нашему времени полностью вытеснило когда-то равноправное «люэс» (от лат. “lues” – хворь). О самой хворобе долгие века ни черта не знали, впрочем, как и о прочих венерических радостях. Земляк и почти современник Шарпа, светоч английской медицины Джон Хантер был так уверен, что гонорея и сифилис – это одно и то же заболевание, что в 1767 привил себе в головку полового члена гной из уретры больного гонореей. Вероятно, донор, как часто бывало, болел ещё и люэсом, но в скрытой запущенной форме, так что возникший на месте прививки сифилитический шанкр Хантер посчитал достаточным доказательством свей правоты, оставил описание, и эскулапы еще семьдесят лет следовали в русле теории островитянина, пока француз Рикор серией опытов над смертниками начисто не опроверг её. Рикор с 1831 по 1837 заразил 700 приговорённых к смерти преступников сифилисом, 667 – гонореей, и ни в одном из случаев не симптомы второго заболевания не проявились.

Лечением хворобы, поражающей столь неприличные части человеческого тела, врачи (см. начало главы «Раны Шарпа») брезговали. Оно, наверно, и к лучшему. Хирурги-то и с анатомией знакомы были накоротке, и практики у них было побольше. Правда, занесло их не в ту степь. Отдельные умники предлагали лечить люэс, привязывая к половым органам мёртвых цыплят, но большая часть хирургов отдавала предпочтение рецепту, освящённому временем. Кожные болезни издавна врачевали ртутью, оттого и для сифилиса её сочли подходящей. Тот самый Джованни де Виго, что являлся одним из авторов теории отравления огнестрелов пороховым ядом и энтузиастом прижигания кипящим маслом, предложил втирания ртути, как главную панацею против люэса. Идея нашла множество поклонников. Как только ртуть ни применяли! Её толкли в ступке с серой, скипидаром, сливочным маслом, даже с живыми лягушками и змеиной кровью. Пациента натирали полученной мазью и пропаривали сухим паром. От ртути начиналось обильное слюноотделение (особенно безжалостные врачеватели требовали, чтобы больной выделял в сутки до двух литров слюны), жизни несчастных уносило обезвоживание, сердечная недостаточность или ртутное отравление. У редких же выживших болезнь переходила во вторичную или третичную стадию. Тут стоит объяснить, что первичная стадия с язвами развивается и сама собой исчезает в течение месяца-двух после заражения, а вторичная и третичная могут проявиться спустя годы. К XIX веку методы лечения стали более гуманными, но в основе их лежала всё та же ртуть. В Италии, например, ртутной мазью пропитывалось некое подобие семейных трусов, кои больному прописывалось не снимать сутками. Прочий мир довольствовался «антивенерическими» ртутными клизмами, каломельными пилюльками и спиртовым раствором сулемы (дихлорида ртути) для приёма внутрь. При этом симптомы отравления ртутью без тени сомнения относили к проявлениям сифилиса. О том, насколько ртуть опасна, не мне вам рассказывать: телевизор через день на плетень талдычит о школе, закрытой из-за разбитого градусника, или квартире, из которой эвакуированы жильцы. Тем не менее… Никогда не задумывались, почему у Кэролла в «Алисе» сумасшедший именно шляпник? Не сапожник, не кровельщик? В XVIII-XIX вв. при изготовлении войлочных шляп использовался нитрат ртути, и подолгу контактировавшие с ним мастера получали тяжёлые отравления. В Англии той поры существовало устойчивое выражение: «Безумен, как шляпник». Кроме эксцентричного поведения отравление ртутью вызывает понос, рвоту, потерю вкуса и обоняния, нарушения ритма сердечной деятельности, а в тяжёлых случаях – мучительную смерть. Одна из версий гибели Моцарта – отравление ртутью в результате попытки самоизлечиться от сифилиса. В конце XIX века от ртути отказались, но замена оказалась ещё хуже, - соли мышьяковой кислоты и висмута. Лишь в 1906 году немецкий микробиолог Август фон Вассерман создал методику диагностирования люэса, которая применяется и в наши дни. Так как она выявляет наличие в исследуемом образце крови наличие антител к возбудителю болезни, то не стоит радоваться, получив положительную реакцию Вассермана: раз есть антитела, значит, в вашей крови имеются и те, с кем эти антитела борются. Проще говоря, вы больны. Ничего страшного в этом нет. С изобретением антибиотиков от люэса не только лечатся, но и вылечиваются, а, если вы тщеславны, возможно, вам будет лестно сознавать, что, подхватив «сифон», вы пополнили собой тёплую компашку, в которую входили такие мэтры, как Мопассан, Гоген, Ницше и Петр I.

Иван Грозный (реконструкция М.М.Герасимова по черепу). Анализ останков царя выявил содержание в них ртути, в несколько раз превышающее норму. Открытие позволило учёным не только выдвинуть предположение о жравшем царя сифилисе, но и объяснило психическую неуравновешенность, коей отличался во второй половине жизни Иван Васильевич.

Чахотка.

Не в пример сифилису, о котором в приличном обществе не упоминали, туберкулёз в начале XIX столетия был окутан романтическим флёром. Чувствительные барышни вздыхали вслед Шопену: «Ах, как красив он в своей одухотворённой чахоточной бледности!» Распространилось убеждение, что чахоткой заболевают те, кто пережил глубокую личную драму, и литераторы, дабы подчеркнуть трагичность судьбы героя или героини, принялись наперебой заражать их туберкулёзом («Дама с камелиями» Дюма, «Шагреневая кожа» Бальзака, список можно продолжать до бесконечности) Простой люд смотрел на хворь гораздо трезвее. Того же Шопена, отправившегося лечиться от чахотки в Испанию, не пустили на пароход в порту Майорка, а хозяин гостиницы в Барселоне распорядился сжечь все вещи и мебель в номере, где останавливался больной композитор, отнеся расходы на его счёт. Если сифилисом БОЛЕЛИ пятнадцать процентов жителей Европы, то от чахотки УМИРАЛ каждый седьмой. Единственное лечение, которое давало хоть какой-то положительный эффект – смена климатической зоны. В 1882 году немец Роберт Кох выделил возбудителя болезни, ту самую «палочку Коха». В начале XX века Шарль Манту и Феликс Мендель предложили внутрикожную пробу для раннего выявления инфицированных людей (да-да, та самая «Проба Манту»). Полное же излечение от туберкулёза стало возможным лишь после открытия Зельманом Ваксманом в 1943 году второго после пенициллина антибиотика – стрептомицина. Любопытно, что первые несколько лет применения стрептомицин был настолько эффективен, что положительный результат давало использование даже смыва с ёмкости, где до этого находился лиофизат препарата.

Премьера оперы Верди «Травиата» по сюжету «Дамы с камелиями» 6 марта 1853 года в Венеции провалилась. Не в последнюю очередь в провале была повинна исполнительница партии главной героини. Дама, как и все оперные дивы, обладала внушительными формами, вследствие чего зрители так и не смогли заставить себя поверить в то, что главная героиня действительно умирает от чахотки.