Чтение онлайн

Столько всего хочется рассказать… Хочется, повторив вслед за героями фильма «Тот самый Мюнхгаузен»: «Да что Англия? Привыкли, чуть что, сразу – Англия, Англия…», поведать о том, как всю жизнь искренне полагал, что фрак – детище XIX века; что камзол – это длинный пиджак современников Петра Великого, Ломоносова и Потёмкина; что маркиз – мелкий титул, вроде барона… А выяснилось: и фрак начали носить ещё в середине куртуазного XVIII; и «камзол» - не верхняя одежда, а длиннополый жилет, носимый под тем, что именовалось «кафтаном» или «немецким кафтаном»; да и маркиз, оказывается, хоть и ниже герцога, но гораздо выше графа…

Хочется поязвить на тему британского консерватизма, припомнив, что упразднить синекуру, обладателю коей вменялось в обязанность предупредить соотечественников о вторжении Наполеона выстрелом из пушки, опасливые англичане сподобились лишь в 1947 году…

Много чего хочется, но, как говорится, «перехочется». Чтобы описать в полной мере Англию начала XIX века, нужен и талант поболее моего, и томов эдак …надцать. Потому предлагаю вашему просвещённому вниманию только то, что показалось наиболее важным, отсылая самых пытливых из вас… Нет, что вы… Всего лишь к списку использованной литературы.

Закон и правопорядок.

За что был повешен Обадия Хейксвелл? Одиннадцатилетнего пацана приговорили к смерти за кражу ягнёнка по устному, не подкреплённому ничьими свидетельскими показаниями обвинению викария. Дура закон, но это закон, так сказать. Британское уголовное законодательство той поры предусматривало смертную казнь за 215 видов правонарушений, в том числе за блуд с сестрой священника, самовольный перенос дорожных знаков, повреждение чужого коровника, умышленно неправильное складывание камней при возведении стен, хищение чужой собственности на сумму более шести пенсов и прочие чудовищные преступления против человечества. Для сравнения: в России при самом жестоком из государей нового времени, Петре Первом, - лишь за 68. Это не говоря о том, что при дщери его, Елизавете, не был казнён ни один человек (!), а при Екатерине Второй даже пресловутая Салтычиха отделалась монастырём (Любопытный фактик приводит Владимир Леонидович Махнач. Зверства помещицы настолько шокировали общество, что её отказались признавать принадлежащей к женскому полу, и в документах следствия она фигурировала как «Дарий Салтыков») Но это в дикой России. В цивилизованной Англии жестокость законов смягчалась продажностью чиновников и полным отсутствием полиции. Малейшее поползновение правительства создать хоть какое-то подобие органов охраны правопорядка вызывало вой в газетах и парламенте. Правительство, де, создаёт инструмент подавления личных свобод английских граждан! (По моему частному мнению, первейшее право гражданина – это право оставаться живым, здоровым и неограбленным, а отнюдь не право беспрепятственно прикончить себе подобного. Впрочем, британцам виднее.)

Свято место пусто не бывает. Благословляя свободолюбие сограждан, роль блюстителей порядка взяли на себя главы преступных шаек. Предшественники мафиозных боссов будущего пачками отправляли на виселицу тех, кто не желал подчиняться их власти. Один из авторитетов, некий Джонатан Уайлд, настолько обнаглел, что контору открыл на центральной улице Лондона, именовал себя не иначе, как «генеральным тайным сыщиком Великобритании и Ирландии» и носил трость с золотым набалдашником в виде короны. Наглость до добра его не довела. В 1725 году Уайлда всё же повесили. Достал таки, видимо.

Множились профессиональные доносчики и «ловцы воров». Стукачу «за бдительность» полагалась доля имущества осуждённого, а охотника за головами доставка в суд уличного грабителя, взломщика или убийцы обогащала на сорок фунтов стерлингов (по нашим меркам, стоимость «Жигулёнка»). Разумеется, доносчики не гнушались оговорами, а у «ловцов воров» в порядке вещей было подбить подростка на кражу, а затем сдать его мировому судье.

Прошибить лбом стену удалось в 1750 году писателю Генри Филдингу. Занимая пост мирового судьи Вестминстера, классик английской литературы имел достаточно упорства, чтобы, несмотря на точившую его тяжёлую хворь, склонить на свою сторону общественное мнение и добиться от министра внутренних дел выделения средств на содержание дюжины сотрудников. Суд, в котором заседал Филдинг, находился на Боу-стрит, и «помощников» писателя стали звать «боу-стрит-раннерами», «сыщиками с Боу-стрит». Боу-стрит-раннеры носили яркие красные жилеты и получали от короля гинею в день (в гинее 21 шиллинг, в фунте стерлингов – 20). При этом любой гражданин, нуждавшийся в защите или желающий узнать обстоятельства преступления, мог нанять боу-стрит-раннера за ту же гинею в день.

К праведникам сыщиков не решился бы причислить даже сам Филдинг. Оборотни в погонах… э-э, простите… «боу-стрит-раннеры» усердно крышевали торговцев, не чурались шантажа с вымогательствами (один из них, Питер Таунсенд, успевший послужить некоторое время телохранителем «Принни», оставил после себя 20 тыс. фунтов стерлингов. Его коллега Сэйер – 30 тыс. фунтов. Неслабо, да? Простец Шарп считал, что под Витторией ему сказочно повезло, он урвал фантастический куш на сумму в 18 тыс. фунтов стерлингов), но и дело своё туго знали. Увы, будь они поголовно Шерлоками Холмсами, двенадцать человек (в лучшем случае, пятнадцать) на миллионную столицу – это вопиюще мало. Население Лондона росло, и с ним росла преступность. В начале XIX века по наиоптимистичнейшим прикидкам 30000 столичных жителей промышляли разбоем и кражами. Существовали целые районы, вроде родного Шарпу Сен-Жиля, где среди бела дня могли убить или ограбить чужака.

Сыну подполковника Шарпа Патрику исполнилось четырнадцать лет, когда в Англии нашёлся, наконец, господин, у которого хватило духа довершить начатое Филдингом. Роберт Пиль (в его правительстве, как говорилось в главе «Король Шарпа» получил министерский портфель Веллингтон) выдержал настоящее сражение в нижней палате парламента и победил. 7 декабря 1829 года тысяча полицейских в голубых фраках и чёрных цилиндрах (со временем заменённых шлемами) прошагала к новеньким с иголочки полицейским участкам. Под штаб-квартиру правоохранителям отвели комплекс зданий, ранее служивший жильём членам шотландской королевской семьи при их посещении Лондона. Резиденция так и звалась: «Шотландский двор», то бишь, «Скотланд-Ярд». Любовью лондонцев блюстители порядка не пользовались, заслужив презрительные клички: «коперы» («хвататели», у американцев сократившееся до «копа»), а также, в честь Роберта Пиля – «пилеры» или «бобби».

В законодательстве Великобритании до 1961 года самоубийство являлось криминальным деянием и приводило к тюремному заключению, если самоубийца выживал, а, если не выживал, имущество семьи покойного могло быть конфисковано в пользу монарха.

Имена.

Выбирая имена персонажам саги о Шарпе, Бернард Корнуэлл не мудрствовал лукаво. «Генри», «Бартоломью», «Уильям» ( Фредериксон, конечно же, тоже «Уильям». «Вильямом» в своих переводах сделал его я, ибо в русском языке приняты две равноценные транскрипции имени “ William”, например, «Вильям Шекспир» и «Уильям Блейк», но «Вильям», как мне показалось, подчёркивает немецкое происхождение капитана. У Корнуэлла солдаты прозвали Фредериксона “ Sweet- william”, что с английского дословно переводится, как «турецкая гвоздика». У меня капитан - «Красавчик Вильям». Почему? При переводе с одного языка на другой перед толмачом всегда встаёт нелёгкий выбор: что сохранять, дух произведения или букву? Сохранить и то и другое практически невозможно. Как пишет Корней Чуковский в книге «Высокое искусство перевода», в тридцатые годы в СССР существовали две школы толмачей. Одни придерживалась мнения, что перевод должен быть дословным, как подстрочник. Другие считали, что важнее донести смысл и стиль автора, а соответствует ли количество абзацев в оригинале произведения количеству красных строк в переводе – дело десятое. Чуковский с сожалением отмечает, что усилиями «буквоедов» задорная проза его любимого писателя Чарльза Диккенса превратилась в нуднейшее неудобочитаемое чтиво. «Перевод по смыслу» мне лично ближе, а потому, исходя из того, что “ sweet”- это «сладкий, ароматный, милый», я остановился на не самом удачном, но всё же точнее передающем солдатский намёк на внешность варианте «Красавчик Вильям». Были, конечно, и другие: «Душка Вильям», например… Однако от них пришлось отказаться по двум соображениям. Во-первых, для речи простых солдат больно вычурно, а, во-вторых, подобное прозвище намекает не столько на внешность, сколько на нестандартную сексуальную ориентацию, что в случае с Фредериксоном действительности не соответствует) не режут слух русскоязычному читателю, что уж говорить о читателе англоязычном? Ирландец Харпер носит имя «Патрик», которое настолько ирландское, что его уменьшительной формой «Пэдди» англичане издавна обозначают любого уроженца Зелёного острова (раз «Ваня», значит, русский; раз «Пэдди», значит, ирландец).

Из ряда обычных имён выбивается, пожалуй, одно. Думаю, вы уже догадались, какое. Да-да, Обадия. Познакомившись с бессмертным, как кошка, сержантом Хейксвеллом в романе «Тигр Шарпа», я мельком подивился бессердечию Корнуэлла, окрестившего героя, пусть и отрицательного, столь диковинно, дальше привык и не обращал на имя внимания. Когда же взялся за перевод «Роты Шарпа», вопрос с имечком Хейксвелла встал передо мной вновь.

Христианство обосновалось на британских островах в незапамятные времена. Детей христиане называли в честь святых, уповая, что небесный покровитель будет приглядывать за земным тёзкой. Хлопот у святых много, рассуждали родители, и для надёжности давали чадам два-три имени, а знатные господа – и того больше. Царственные же особы носили порой до пяти десятков имён, целая орава угодников хранила их. Впрочем, французские простолюдины умудрились переплюнуть королей с курфюрстами. Крестьяне нарекали ребятишек именем «Туссен», что значит «Все святые», подряжая жохом всех до единого мучеников помогать дитяте. Всё шло прекрасно до Реформации. Злые протестанты объявили почитание святых многобожием, и с именами стало туго. Немцы нашли выход, обратившись к собственной дохристианской истории, к «Вольфрамам», «Куннигундам», «Эберхардам». Английские протестанты, в силу радикальности убеждений языческими предками брезговали, а потому начали черпать имена из Ветхого завета. Вместе с бесчисленными «Енохами», «Исраэлями» выудили и «Авдия» (Наш библейский вариант прочтения имени «Обадия»). Имя этого малого пророка пользовалось популярностью и у нас («Авдей»), и у мусульман («Абдулла»), но британские сектанты им просто упивались. Обадией звали одного из пуритан Кромвеля (если быть точным, Обадия-Закуй-Их-Королей-В-Цепи-И-Их-Знать-В-Кандалы Нидхэм. Его единоверцы носили имена не менее заковыристые. Например, «Живи-Для-Вечного-Воскресения-Иеровоам д’Энер» или «Кабы-Христос-Не-Умер-За-Всех-Был-Бы-Ты-Проклят Бэрбоун». Сильно ударенные об колокол ребята были эти пуритане), а квакеров за нежную привязанность к имени «Обадия» в народе и звали «обадиями». Возвращаясь к нашему барану: о семействе Обадии Хейксвелла Корнуэлл пишет скупо, но можно предположить, что они относились к одной из упомянутых сект. В пользу этой версии также свидетельствует привычка сержанта пересыпать речь фальшивыми цитатами из Библии.

Происхождение имени нашего желтомордого любимца так и подталкивает к поиску аналогий меж судьбой сержанта и его библейского тёзки, а следом – к подробному препарированию фамилии. Логика простая: Корнуэлл наградил висельника редким имечком не без тайного умысла, то есть, и фамилия должна содержать какие-то скрытые намёки. Только стоит ли овчинка выделки? Бесспорно, при желании можно разъять слово “Hakeswill” на “hake” - «налим» (рыба хитрая и живучая, вылитый Обадия) и “will” – «сила воли» (в силе воли Обадии не откажешь), однако при желании в любой белиберде можно отыскать смысл, находят же вот сколько столетий подряд в катренах Нострадамуса точные предсказания событий грядущего (на момент расшифровки почему-то, как правило, уже произошедших) Бернард Корнуэлл – не криптограф. Всё, что он хочет поведать читателю, он говорит открыто.

Впрочем, любителей тайных посланий, исходят ли оные от Господа, либо от смертного писателя, хватало и во времена Шарпа. Главной мишенью, понятно, являлся Наполеон. Отнимая по одной букве от его имени, из получившегося складывали фразу на греческом языке: “NAPOLEON ON OLEON LEON EON APOLEON POLEON” – «Наполеон, лев народов, тронулся в путь, разрушая города». Императора и его братьев выписывали в столбик (Napoleon, Iosephus, Hieronymus, Ioachimus, Ludovicus) и по первым буквам читали латинское «NIHIL», «ничто». Английский епископ Фабер неопровержимо доказал, что Бонапарт – чудовище Апокалипсиса, сложив вместе ивритское числовое значение букв его имени и обнародовав итог: 666, дьявольское число. Когда историку Маколею сообщили об открытии епископа, он покачал головой: «Ошибка. Истинное чудовище Апокалипсиса – наша палата общин. В ней 658 членов и 8 чиновников. Итого – 666.»