Чтение онлайн

Если бы дело в Италии обстояло так безнадежно для империи, то, возможно, Фридрих умер бы от укуса блохи на первом же пограничном перевале, но Италии не увидел. Не только иллюзии сулили ему успех в Ломбардии. Свободные коммунары дрались друг с другом, как торговки из-за места в рыбном или скобяном ряду. Города-коммуны бились за рынки сбыта, сферы экономического присутствия, за каждую таможню, дорогу, каждый захудалый мост. Вдобавок этим «коммунистическим» городам противостояли другие, «умеренные» — проимперские. Не то чтобы им нравился император-немец. Им была симпатична имперская объединительная идея. Консулы и коммуны этих городов надеялись, что с укреплением центральной власти на итальянской земле прекратятся смуты, междоусобицы и раздор. «Умеренные» были единственным политическим, а не военным шансом императора. И, к чести своей, неукротимый Барбаросса им воспользовался. Щедрою рукой он начал раздаривать свободы, прежде столь беспощадно отобранные, «умеренным» — гибеллины назывались они. Гибеллины за это не очень-то воспылали к нему любовью. Зато заслужили ненависть непримиримых коммунаров — гвельфов.

Гвельфы и гибеллины — слоги итальянской истории. Южные сочные слова, будто созданные для песен — и попавшие в песни. Пусть в мрачные, инфернальные песни, но пропетые великим Данте Алигьери. Итальянские имена — с ненавистными для средневековой истории Италии немецкими корнями. Гвельфы — от родового имени Вельфов, неистовых оппозиционеров, исконных противников Штауфенов. Это название — скорее символ оппозиционности, поскольку Вельфы уже в начале противостояния, в эпоху Барбароссы, отстранились от итальянской политики, выгодно продав свою итальянскую недвижимость императору. Гибеллины — от неуклюжего «Вайблингены» — второй родовой «фамилии» Барбароссы. Итальянская история поглотила и Барбароссу, и германские имперские амбиции, а круги посеянной им кровавой гражданской войны между гвельфами и гибеллинами продолжали расходиться по Италии триста лет. Цели и идеи лагерей неоднократно менялись местами. Менялся и социальный состав участников. Смысл многовековой распри был до того смутен, что так и хочется предположить, что раздор был посеян не властолюбивым Барбароссой, а темной силой, неподвластной человеческой логике.

Не склонные к мистике современные исследователи старались объяснить конфликт между гвельфами и гибеллинами конфликтом между сторонниками пап и сторонниками императора. Все итальянцы — натуры чувствительные и пламенные. Им свойственны в равной степени и благоговение пред святынями, и неприязнь к притеснениям. Папская церковь для итальянских республиканцев была символом ханжества, светской меркантильности и сервильности. Если коммунары и объединялись с папами, то не из-за их священного сана, а из личных симпатий и редких человеческих качеств понтифика. Так было с папой Александром — «другим» папой, не признанным Барбароссой.

Начиная с прискорбного «инцидента со стременем», когда император Фридрих Барбаросса отказался исполнить формальную шталмейстерскую службу, принятую еще во времена Каролингов, странная, витиеватая история отношений Барбароссы с папством приобретала все более мрачные черты готического романа. Тогда, когда обиженный за стремя папа отказался венчать Фридриха, кое-кто из предприимчивых горожан предложил…купить ему императорскую корону за 5000 фунтов золота. Император отказался. И не только потому, что ему идея благословения тоталитарной монархии была политически гораздо дороже сомнительной сделки с коммунарами. Барбароссе по серьезным, я бы сказала, мистическим причинам было очень важно, чтобы его власть, темный дар Нибелунгов, сокровище, выросшее из темных глубин проклятого клада, была «отмыта» горним благословением. Срастить темный мифологический низ и лучезарный божественный верх — это было потребностью, залогом прощения истосковавшейся, блуждающей в великолепном одиночестве власти души императора. К этой цели он шел путями, весьма характерными для правителя: если церковное благословение не проливается на его голову елеем, то нужно что-то менять в церкви. Сразу же после смерти папы Адриана («папы в стремени»), большинство кардиналов избирает папой Александром III кардинала-канцлера Бандинелли. Меньшинство, составлявшее партию императора, избрало папой Виктором IV кардинала Монтичелло. Оба папы были интронизированы, Александр признан папой практически всеми церковными и светскими властями европейских государств, зато Виктор был признан Барбароссой — обоим этого было достаточно. После смерти Виктора IV в 1164 году римляне потребовали возвращения папы Александра в Вечный город, но император выбил его со священных позиций силой оружия и интронизировал нового антипапу — Пасхалия III. Ирония истории заключается в том, что антипапы оказывались очень недолговечными, и после скоропостижной кончины очередного в рядах римских кардиналов возникало суеверное замешательство. С определенного времени на пост «личного папы» императора стали соглашаться только его земляки. Но и это не смущало Фридриха, решившего биться за благословение небес до последнего. За время правления он интронизировал четырех антипап. Помимо Виктора IV, Пасхалия III, это Калист III и Иннокентий III.

Да и папы пользовались гвельфами в исключительных случаях: когда надо было решить свои политические проблемы любой ценой. Едва же брезжила возможность соглашения со светской властью, папство предавало пламенных революционеров. Опасная коммунарская идея была папам так же противна, как и императорам. Дым от костра Арнольда Брешианского — недвусмысленное тому подтверждение. Но не единственное и не самое ужасающее.

В нашей истории с Красной Бородой и коммунарами папа римский, вернее, один из двух, правящих одновременно, — оппозиционный Барбароссе итальянский папа Александр стал символом и знаменем оппозиции. Понимая двусмысленность оказываемой ему поддержки, он искал себе сторонников поавторитетней и поспокойней. Он находил их при королевских дворах Франции и Англии, в Сицилийском королевстве и даже в Византии. Папа Александр был орифламмой итальянских коммунаров, именем победы, которым оппозиционеры нарекут город — центр сопротивления. Но это имя давали сами коммунары, это знамя водружали они. Его же роль в борьбе коммун с императором была незначительной.

Стоит ли удивляться? Это же рыцарский роман, а в настоящем рыцарском романе так и должно быть. Куртуазный роман — произведение сугубо светское, духовное лицо в нем присутствует в роли статиста, чья реплика сводится к сакраментальному «кушать подано». В одном знаменитом куртуазном романе епископ действительно появляется в связи с кулинарной тематикой. За славным рыцарским столом сие высокое духовное лицо возникает так некстати, что автор начинает маяться — к чему бы его приспособить. Наконец, повествователь находит почтенному достойное занятие: священник благословляет трапезу героев, а потом, когда рыцарский пир достигает свойственной ему удали, благоразумно исчезает из повествования. Заглянем под крышку — интересно, какие кушанья благословляет святой отец в нашей истории?

Времена Барбароссы — самый разгар крестоносного движения на Востоке против врагов христианства, неверных. Ситуация на Востоке осложняется каждый день — идея «священной войны», на которую так ставила Церковь, терпит унизительное и разгромное поражение. В Европе, обобранной ради бездарных действий на Востоке и оскорбленной несостоятельностью собственного героического имиджа, идея крестоносных походов становится все более непопулярной. И в этот момент — ну совсем, кажется, неподходящий! — католическая церковь опять поднимает вопрос о крестовых походах. Сейчас, когда ненависть к неверным сменилась обиженной усталостью, а главный неверный — Саладин — стал вдруг необычайно популярен в героических и благородных жестах! Отвернувшись от тьмы неверных, Церковь решает вопрос о допустимости крестовых походов против… христиан. Христианская католическая церковь в лице понтифика своего разрешает объявлять крестовые походы против христиан…если это служит благу и процветанию Церкви. Папство тем самым выводит себя за рамки христианской морали. После этого папы могут послушно ездить в обозе короля или примыкать к повстанцам, могут торговать тиарой или звать на священную битву — кушать уже подано, буйный пир начался. Попущенная Западная Европа срывается в пропасть мракобесия: Барбаросса утюжит устроеннейшую часть западного мира — Италию. Крестоносцы бездарно и бессмысленно разоряют золотую Византию, лишая западный мир образца христианской цивилизации. Жесточайшие Альбигойские войны уничтожают провансальскую культуру, лишая западный мир возможности принципиально новой светской цивилизации. Разгромлен орден тамплиеров — и Западная Европа лишается не только новых идей, подстегивающих европейское сознание, но и созданных орденом экономических, банковских, заемных, вексельных связей, развитых дорожных и почтовых структур. Западная Европа добровольно и с одобрения церкви набавляет себе лет двести смутного, вязкого заточения в прошлом. Для чьего блага обрывается бег жизни? Кто толкает брата на братоубийственный грех? Кто свивает в кольцо пусть тяжелую, но прямую дорогу?

За исключением первого, «коронного», все остальные свои походы в Италию Фридрих Барбаросса называл без обиняков военными. Его войско состояло из брабантских наемников, во всей Европе имевших славу самых жестоких головорезов. Личный императорский секретарь, канцлер Рейнальд, осел в Италии, опутал ее сетью осведомителей. Упоминание о Рейнальде и его карателях приводило в трепет самых пламенных гвельфов. Говорят, когда в 1162 году Барбаросса разорил Милан, триста самых достойных горожан ползли к нему в пыли, посыпая головы пеплом, умоляя пощадить их белый город и невинных младенцев и женщин. Ничто не дрогнуло в лице сеньора Красная Борода. Он сухим, будничным голосом приказал казнить триста миланских заложников, изгнать из города всех горожан, а три тысячи самых рьяных отправить в ссылку (представляя себе население пусть и большого, но средневекового города, понятно, что мера эта нечеловечески жестокая — практически все взрослое население). А потом, изнывая от жары и скуки, до конца проследил, как брабантцы сровняли великолепные стены с землей, засыпали ров и завалили кафедральный собор. Фридрих давно уже находился вне круга христианской морали…

Германский эпос, выплеснувший злосчастное кольцо всевластья на берег немецкой культуры, не знал христианской морали. Но он развивался в мире, где достаточно явно проходила грань между моралью человеческой и нечеловеческой. Гунтер, брат Кримхильды, — славный парень. Он подвержен человеческим страстям, он влюбляется в девушку, он ценит дружество своего нового родственника, брата по закону — Зигфрида. Мысль о предательстве ему противна — потому что это противно человеческой морали. Если бы Зигфрид был таким же славным парнем, как Гунтер, ничего бы не произошло. Но Зигфрид — хранитель клада, на который наложены злобные чары. Когда Гунтер решается на бесчестное убийство, он делает выбор между человеческой и нечеловеческой моралью — в пользу последней. Это древняя таинственная сила выбирает его. Сокровище Нибелунгов останавливает бег жизни, поднимает руку брата на брата, дает власть и богатство. Взамен же — малость. Гунтер становится рабом и орудием кольца. К нему прирастает имя Нибелунга и лишенный пространства и времени мир, прилагающийся к сокровищу…

Никакой логикой, даже жадной логикой имперской экспансии, необъяснимо столь упорное кружение Барбароссы по Италии. Уже через десять лет его правления германские принцы отказывались участвовать в его итальянских экспедициях, еще через два года они перестали поставлять ему войска. Еще через семь лет не хватало денег, чтобы содержать наемников, и Барбаросса между боями объявлял армию распущенной, обрекая брабантцев на голодный разбой в поисках «курки, яйки». Однажды Бернард Клервоский посоветовал папе, погрязшему в битвах с республиканцами за Рим: «Оставь Рим, и твоим будет мир». «Если мы завоюем Милан, — писал хронист Барбароссы, — мы завоюем весь мир». Вот разница подходов, продиктованная службой разным полюсам души: откажись от малого, от искусительной материи, сделай шаг назад — и пространство добавится, в том числе и за счет благодарностей и симпатий, а это немалое приращение, ведь оно идет из неизмеримых запасников душ. Другая грань — ни шагу назад, вытаптывай пятачок своего в топком пространстве иного — потому что отступать некуда: кольцо власти стягивается, как кожаный ремешок, как петля…Каждый свой поход на Италию Барбаросса знаменует очередным «унижением» Милана. Он разорял город до основания, лично сжигал кароччо — коммунарскую повозку со знаменем св. Амвросия. Ронкальское соглашение — знаменитое безжизненным пафосом антиитальянской тирании — было обнародовано Барбароссой после тотального уничтожения города. Барбаросса, вглядываясь в не улегшийся еще прах миланских руин, мечтал, видно, разъять так всю непокорную Италию, развеять ее естественные свободы, полисную гордыню, стойкий иммунитет к немецкой властности и порядку. «Униженный» мир — мечта нового Нибелунга. Но время и пространство будто издеваются над императором, превращая наутро в ничто все, чего он достиг в героическом сне. Каждый следующий раз навстречу Барбароссе вставал Милан. Мираж. Наваждение. Приговор. Развеянные частицы зачарованной земли слеплялись вопреки воле императора.

…Кримхильда, вдова Зигфрида, решив отомстить его убийцам, новым Нибелунгам, призывает их к себе, на чужую, неприязненную землю. Зачем Гунтер отправляется в путь, ведь он догадывается о намерениях сестры? Пророчество, полученное в дороге, лишь подтверждает его предчувствие. Вопреки логике он не сворачивает с гибельного пути. Он переправляется через пограничную реку его земли. И отпускает челн по течению. Все пути отрезаны. Почему? Неужели он осознанно идет за справедливым возмездием? Нет, он идет, повинуясь чарам, темному договору со своим сокровищем — покорно исполнять ответную часть обета.