Чтение онлайн

Перемещенные в стих средневекового романа, они стоят особняком в череде пылких куртуазных героев. Их первое появление в средневековой культуре связано с попыткой «облагораживания» по стандартам куртуазной этики той поры. Недаром первое произведение называется «Конец Нибелунгов» — по представлениям куртуазных авторов, герой, совершающий предательство, перестает быть героем и роман о доблести обрывается. Куртуазная честь и злодейство — две вещи несовместные. Так предательство сэра Ланселота обрушивает могущественную империю бретонского цикла о короле Артуре, смерть короля в результате измены — смерть романа. Однако Нибелунги, начав свою историю с преступления, преодолевают первоначальный средневековый «Конец…» и продолжают «славное» движение по сюжету. Они лишены человеческих характеров и не озабочены судьбой, их чувства лишены индивидуальной яркости, как застывшие черты масок. Нечеловеческая сущность Нибелунгов заставляла «заигрывать» с ними не только наивных средневековых, но и современных литераторов. Многочисленные переводы «Песни» на европейские языки (в том числе и на русский) пестрят «этическими» определениями, свойственными как средневековой куртуазной, так и современной человеческой морали. К Нибелунгам припечатано определение «убийцы» — и по логике это так. Жестокая сцена убийства младенца — сына Кримхильды и ее нового мужа названа «чудовищной». Встречая при дворе садиста и мучителя своего дитяти, Кримхильда говорит: «О, злодей!» Однако ж все это — рефлексия переводчиков! Ничего подобного в подлинной истории о Нибелунгах не происходит. Эпитеты, которые прилагаются к именам Нибелунгов, — «доблестный», «смелый», «сильный». Убийство ребенка описано бодро — как акт возмездия. А Кримхильда, встречая убийцу поутру, просто говорит ему «доброе утро, господин». Эти существа живут по другим законам, невыносимым для чувствующей человеческой души. Так кто же они, Нибелунги?

Корни их родословной питаются от хаоса праначала. Этимология имени Нибелунгов — меречлива, неясна. Имя возводилось к немецкому Nebel — туман, морок. Еще более древние корни — исландские, nifl — мрак, потустороннесть. Изначальные хранители клада — альвы, мертвые духи, впоследствии слитые с ванами и цвергами и ставшие нижним отражением верхних богов — асов. Они — мрачные демоны, хтонические чудовища, карлы и великаны. Конденсаторы сильной, опасной, воинственной энергии недр мира. Это они, вечно стремясь к совершенству Одина, принуждены вечно оставаться внизу — на другом конце, чтобы «задавать» пространство мира, чтобы ограничивать представления о добре, чтобы создавать излучением своей энергии постоянное напряжение в цепи мира… Альвы в свою очередь делились на белых и черных. Неоднократное упоминание, что Нибелунги «Песни» были черноволосы, заставляет нас признаться, что хранители сокровища были исчадием ужаса и тьмы. Сокровище досталось им по праву, ибо гармонично проявляло присущие им черты. Золото недр, символизирующее власть. Власть, сомкнутая в кольцо упоительной непрерывности. Именно этот набор ценностей для Нибелунгов является магически материализованным «счастьем», «удачей».

Проникнувшие в стихи «Эдд» воинственные герои-демоны сохраняют свои нечеловеческие, демонические характеристики. Их движение по запутанной колее сюжета лишено осмысленной и одухотворенной цели. В силу происхождения их не интересует спасение души. Вышедшие из дремучего мрака в человеческий мир, они тоскуют по своему сумеречному прошлому. Любой ценой, чуждой и непонятной человеку, они по-прежнему стремятся к своим кумирам, своим богам. Сюжет оживляется и становится объясним, лишь когда речь заходит о безупречной воинской доблести Нибелунгов. Только излив свой темный агрессивный огонь в героизм и доблесть, они смогут после окончания земного пути присоединиться к пиру Одина, который тот вечно дает славным почившим воинам. Там, где не восходит Солнце, где не видно полночное светило и даже в полнолуние не бросает жестяной отблеск на суровые, будто вырезанные черты остывших героев… Вальгалла — приют охотников за доблестью, которые, догнав, замирают в растерянности, ибо — зачем? Что дальше? Куда дальше? — им неведомо и неинтересно. Нечувствительность к уколам человеческой судьбы, неразборчивость в выборе земного пути — родовое свойство нелюдей Нибелунгов. Но в этическом обществе такое поведение должно быть перетолковано — хотя бы в целях самосохранения человечности. В результате интерпретаций странный безадресный героизм приобретает качественно иную окраску: мужественное презрение к судьбе, неуклонное, бесстрашное движение напролом — пусть уже даже без цели, без пути, без надежды — делает эпические характеры столь впечатляющими для германцев. И не для них одних. Изначальная сила, правда на уровне элементов, нечеловеческая логика, мужественность и простота (нечеловеческая в той мере, в какой она присуща миру без людей, юному миру богов) вообще присущи эпосу, будь то «Эдды», «Беовульф», ирландские космогонические сказания, исландские саги. Притяжение богов, свет только что созданного космоса, нерастраченная магия всеобъемлющих символов мира, не разъятая на добро и зло энергия — вот что создает харизму эпоса. Эпическими истоками напитаны все национальные культуры, свет изначальной истины, радость изначальной мудрости пробивается сквозь лучшие мировые поэзы. Мир, запечатленный в германском космогоническом эпосе, так же многогранен, как и в любом другом. Но история Нибелунгов — это несколько иная история. Хоть она и тянется от начала мира, но мир в ней — с усеченной светозарной верхушкой, без обители богов. В этом-то и состоит трагедия очарованности Нибелунгами, в этом-то и заключается ловушка, расставленная кольцом на пути власти вожделеющих. Потому что идея могущественного сокровища не дает покоя ни одной нации в период ее наивысшей брутальности. Хотя в немецкой истории она нашла на редкость исчерпывающее воплощение.

Сила — слава — власть — вот что стало составляющими национальной немецкой доблести. Вот по какому лекалу кроилась судьба императора Фридриха. Вот каким ярмом наградило его могучее кольцо доисторических предков.

Немцы ждали пробуждения Фридриха в облике императора. Но он воплотился в одержимом поэте, в безумном философе — с ожидаемым именем — Фридрих. Дух Фридриха Ницше был пробужден Р. Вагнером, когда тот назвал заветное Horst — «Кольцо Нибелунгов», когда созвучием раскодировал древние смыслы, разбудил подземных демонов. Ницше осмыслил и сформулировал то, что раньше являлось только в таинственных и мрачных образах. То, что Фридрих Красная Борода так явственно ощущал на своей судьбе, но сказать не умел. Прорвавшаяся в мир Воля к власти — сокровенный двигатель, довлеющий над человеческой жизнью. Историю мира творит темная страсть, энергия, древний неукротимый инстинкт. Эта сила выбирает себе вместилище, его Ницше называет «сверхчеловеком», но мы-то, проникнув в прошлое Нибелунгов, знаем, что это — не-человек. Туда, вниз, в глубину, к источнику буйной энергии, дарующей власть и могущество, устремляется ницшеанский сверхчеловек, отрясая с презрением шелуху человеческих представлений о добре и зле, христианскую мораль, человеческую этику. От этих корней питается вся конструкция мира — древо жизни. Ницше полагал своего сверхчеловека совершенным плодом этого древа. Из вечного мрака он взовьется наверх — властвовать над миром, считает Ницше, ибо его сверхчеловек — это не только ровесник хаоса первоначала, он еще и человек будущего. Новый бог новых времен. Невозможно нижним богам слиться с верхними, не сломав конструкции мира, не порушив энергетических потоков, так и сверхчеловек не может воспарить лишь с тяжелым грузом мрака Нибелунгов, не преображенный по законам высшего божественного мира. Не сами ли Нибелунги нашептали философу его волюнтаристскую доктрину? Они всегда действовали именно так — находя в будущем подходяшего кандидата — будь то Зигфрид, Гунтер или Барбаросса, — погружали его личное сознание в немоту, в беспамятство и через послушного проводника вбрасывали в мир коварное колечко, приговаривающее к упоению властью через позор и смерть. Вырвав у альвов их древнюю тайну, философ Фридрих Ницше и сам погрузился в сумрачный мир беспамятства в начале 1889 года… Кольцо Нибелунгов лишилось чуткого и тонкого проводника. Но ненадолго. В апреле того же года появился на свет новый Нибелунг — Адольф Шикльгрубер, известный впоследствии как Адольф Гитлер…

Фридрих Барбаросса, выпавший из истории кольца власти, остался в контексте своего времени. А время его — время рыцарских идеалов, становления куртуазного романа. Эстетика куртуазного романа, в отличие от эстетики эпоса, огромное внимание уделяет качеству пути своего героя, его целям. Даже если цель имеет сугубо военное, героическое в древнем смысле, воплощение, то суть ее все равно должна оставаться высокой и эстетически безупречной. Древний воин должен пройти по пути одухотворения, чтобы превратиться в средневекового рыцаря. Мотив выбора пути совпадает с этическим поиском. Чем выше этическая наполненность бытия куртуазного героя, проживающего череду авантюр, тем шире, многограннее его образ, тем совершеннее его характер. Тем выше, разностороннее награда в конце пути.

Возможно ли предположить, чтобы могущественный правитель вдруг раскаялся в пройденном пути? Возможно ли, чтобы Барбаросса с ужасом и стыдом оглянулся на собственную жизнь и признал, что деяния его ничтожны с моральной точки зрения, что, стремясь без разбору вперед, он не заметил, как превратил в руины собственное отечество, что повергал в прах своих собственных граждан, совершая тем самым тяжкий грех — уничтожение братьев своих во Христе? Что ослепленный идеей единоличной власти, словом и деянием оскорбил Церковь, презрел промысл Господа? Раболепно следуя идее величия, внушенной сокровищем Нибелунгов, все дальше отступал от подлинно рыцарского предназначения? В такое верится с трудом. И действительно — у Барбароссы был шальной, твердокаменный характер. Но он жил в XII веке, когда чувства человека еще не закалились до полной непроходимости, когда речь проповедника могла увлечь на смерть, уличный балаган запоминался на всю жизнь, а песня миннезингера ранила душу в кровь. Страницы романов, читаемых при дворе Барбароссы, испещрены чувственными монологами рыцарей о долге и чести, придворные песнопевцы слагают бесконечные поэмы об императорском благородстве, которого в реальной жизни никто не видывал. Что делать? Личную судьбу исторического лица опять преображают обстоятельства культуры. Всю свою оставшуюся жизнь старый император пытается прожить как рыцарский роман.

Барбаросса возвращается в покинутую, остывшую к нему Германию. Он никогда больше не возглавит итальянский поход, он предоставит эту сомнительную честь своему сыну. Свое же провальное прошлое он, как страницу, вырвет из памяти современников и из истории потомков. С невиданным пафосом он отмечает годовщину величайшего императора — Карла. Рядом с ним, а не с Нибелунгами хочет он увековечить свое имя. Еще один большой праздник — посвящение в рыцари своих сыновей. Он хочет остаться в хрониках произносящим рыцарскую клятву, а не жалкое примиренческое лепетание. Много сил он отдает борьбе с Вельфом Генрихом Львом. И вовсе не для того, чтобы поддерживать в боевой форме рыцарский дух. Барбаросса понимает: там, где в романе истории стоит героическая песнь о Генрихе, могла быть глава о Фридрихе. Генрих Лев — это несостоявшийся он сам. Это Генрих укреплял владычество на севере Германии, строил там города, отодвигал северную границу. Это Генрих Лев создал один из самых изысканных и дерзких куртуазных дворов в Германии. А когда Барбаросса увяз в Италии, он отправился на помощь в Иерусалим, вел себя как доблестный рыцарь и был встречен в Иерусалимском королевстве не только как спаситель, но — что ужасно! — как истинный король. Вдобавок в силу исторических обстоятельств именно фамилия давнишнего соперника Барбароссы стала именем и знаменем итальянской оппозиции, так унизившей императора. Барбаросса успокаивается, лишь изгнав строптивого Льва из Германии. Никто теперь не стоит на пути к рыцарской славе.

В 1188 году семидесятилетний император принимает крест. В глазах его опять появляется металлический блеск, как во времена, когда он знал магические заклинания власти. Барбаросса возглавит Крестовый поход европейцев. Он останется в веках не только как идейный восприемник Карла Великого — объединителя империи, но и как защитник Гроба Господня. Немец — спаситель всего человечества, как и предсказано в «Ludus de Antichristo». Завершить свой путь исполнением святого рыцарского долга — что может быть величественнее?

Однажды Фридрих Барбаросса уже участвовал в Крестовом походе, под знаменами дядюшки Конрада III. Это было в 1148 году, и не было в истории крестоносного движения более позорного вояжа в Святую землю. В полководческой сумятице войска германцев и франков неоднократно нападали друг на друга, были с позором изгнаны из Византии, где вели себя, как варвары, и попали в западню к туркам-сельджукам. Живыми вышли немногие — в основном, руководители похода, которые заблаговременно бежали. Если бы Фридрих тогда был более чуток, он узнал бы предостережение от позора, ничтожества и предательства. Но он уже оказался под магической властью кольца и его тащили вперед другие резоны.

Проклятое кольцо власти нашло последний приют на дне реки. «Рейн сохранит золото, разделившее воинов, — говорит перед гибелью Гунтер, — быстрая река сохранит сокровище Нибелунгов». И ладно. Не демоническая древняя страсть, но светлый рыцарский идеал прославит крестоносца Барбароссу…

Для похода в Святую землю император избирает сухопутный маршрут. Кто знает, может, для того, чтобы быть подальше от искушения. Или?.. 10 июня 1190 года в Малой Армении Барбаросса решает сократить путь и перейти вброд небольшую речонку Селиф. В шаге от берега император не удерживается в седле и падает в воду, вода моментально укрывает доставшееся ей сокровище. Кольцо Андвари, присвоенное Нибелунгами, утягивает императора Фридриха Барбароссу на дно, чтобы навсегда слиться с ним…

Как только со дна мира всплывал клад Нибелунгов, руки желающих комфортно жить в мире повседневных реалий тянулись к кольцу власти. То, что человечество сочло себя полностью «осчастливленным» колечком, не меняет истинного положения вещей: воплощенное в сокровище истинное счастье не является полным без других составляющих. Доподлинно известно, что альвы стерегли также мед поэзии. Мед поэзии — источник мудрости и совершенства, дарующий светлое счастье одухотворенности и восторг вдохновения, проявляющий истинные изначальные сущности. Сияющая медвяная роса покрывает по утрам ствол древа мира. Неужели наш мир обнесен заветной чашей? Рудольф Майер в своем исследовании о сущности священного сокровища справедливо замечает, что сокровище в мир людей (мир большей частью материальный) должно быть явлено материально. Как только человечество готово узреть сокровище — оно уже здесь. Если в мире злодействует кольцо, то в мире разливается и волшебный нектар. Мед поэзии истек в Германию практически одновременно с появлением у Барбароссы заветного кольца. В романе, как и «Нибелунги», странном, не характерном для куртуазии— но по противоположной причине — в «Парцифале» фон Эшенбаха. Только кольцо заявляло о себе во всеуслышанье на понятном языке инстинктов, а мед поэзии благоухал слишком тонко: даже в узком придворном кругу ценителей роман был недопонят и вызвал недоумение.