Чтение онлайн

Один раз Старуха уронила вязанку хвороста. Пришлось сделать вид, будто испугалась сойки.

Мальчишка сделал такое движение, словно решил ее за-душить.

Она вздрогнула.

Он притворился, будто хочет дать ей ногой под колено и плюнуть в лицо.

Она все вынесла, даже глазом не моргнула, бровью не повела.

Он высунул язык, издавая странные, противные звуки. Он шевелил своими большими ушами, так что нестерпимо хотелось смеяться, и в конце концов она не удержалась, но тут же объяснила:

– – Надо же, на саламандру села, дура старая! И до чего колючая!

К полудню вся эта кутерьма достигла опасного предела.

Ровно в полдень Чарли примчался откуда-то сверху со-вершенно голый, в чем мать родила!

Старуха едва не шлепнулась навзничь от ужаса!

"Чарли!" -- чуть не вскричала она.

Чарли взбежал нагишом вверх по склону, нагишом сбежал вниз, нагой, как день, нагой, как луна, голый, как солнце, как цыпленок только что из яйца, и ноги его мелькали, будто крылья летящего над землей колибри.

У Старухи отнялся язык. Что сказать ему? Оденься, Чарли? Как тебе не стыдно? Перестань безобразничать? Сказать так? Ох, Чарли, Господи Боже мой, Чарли… Сказать и выдать себя? Как тут быть?..

Вот он пляшет на скале, голый, словно только что на свет явился, и топает босыми пятками, и хлопает себя по коленям, то выпятит, то втянет свой белый живот, как в цирке воздушный шар надувают.

Она зажмурилась и стала читать молитву.

Три часа это длилось, наконец она не выдержала:

– – Чарли, Чарли, иди же сюда! Я тебе что-то скажу! Он спорхнул к ней, точно лист с дерева, -- слава Богу, одетый.

– – Чарли, -- сказала она, глядя на сосны, -- я вижу па-лец твоей правой ноги. Вот он!

– – Правда видишь?
– - спросил он.

– – Да, -- сокрушенно подтвердила она.
– - Вон, на траве, похож на рогатую лягушку. А вот там, вверху, твое левое ухо висит в воздухе -- совсем как розовая бабочка.

Чарли заплясал.

– – Появился, появился! Старуха кивнула:

– – А вон твоя щиколотка показалась.

– – Верни мне обе ноги!
– - приказал Чарли.

– – Получай.

– – А руки, руки как?

– – Вижу, вижу: одна ползет по колену, словно паук коси-коси-ножка!

– – А вторая?

– – Тоже ползет.

– – А тело у меня есть?

– – Уже проступает, все как надо.

– – Теперь верни мне голову, и я пойду домой. "Домой", -- тоскливо подумала Старуха.

– – Нет!
– - упрямо, сердито крикнула она.
– - Нет у тебя го-ловы! Нету!
– - Оттянуть, сколько можно оттянуть эту минуту…

– – Нету головы, нету, -- твердила она.

– – Совсем нет?
– - заныл Чарли.

– – Есть, есть, о Господи, вернулась твоя паршивая го-лова!
– огрызнулась она, сдаваясь.
– - А теперь отдай мне мою летучую мышь с иголкой в глазу!

Чарли швырнул ей мышь.

– – Эге-гей!

Его крик раскатился по всей долине, и еще долго после того, как он умчался домой, в горах бесновалось эхо.

Старуха, согнутая тяжелой, тупой усталостью, подняла свою вязанку хвороста и побрела к лачуге. Она вздыхала и что-то бормотала себе под нос, и всю дорогу за ней шел Чарли, теперь уже и в самом деле невидимый, она не видела его, только слышала: вот упала на землю сосновая шишка -- это он, вот журчит под ногами подземный поток -- это он, белка цепляется за ветку -- это Чарли; и в сумерках она и Чарли сидели вместе у костра, только он был настоящим невидимкой, и она угощала его свининой, но он отказы-вался, тогда она все съела сама, потом немного поколдовала и уснула рядом с Чарли, правда, он был сделан из сучьев, тряпок и камешков, но все равно он теплый, все равно ее родимый сыночек -- вон как сладко дремлет, ненаглядный, у нее на руках, материнских руках, -- и они говорили, сонно говорили о чем-то приятном, о чем-то золотистом, пока рассвет не заставил пламя медленно, медленно поблекнуть…

Он подошел к окну, сжимая шкатулку в руках. Нет, попрыгунчику не вырваться наружу, как бы он ни старался. Не будет он размахивать своими ручками в вельветовых перчатках и раздаривать налево и направо свою дикую нарисованную улыбку. Он надежно спрятан под крышкой, спрятан в темнице, и толкающая его пружина напрасно сжала свои витки, как змея, ожидая, пока откроют шкатулку. Прижав ухо к ней, Эдвин чувствовал давление изнутри, ужас и панику замурованной игрушки. Это было то же самое, что держать в руках чужое сердце. Эдвин не мог бы сказать, пульсировала ли шкатулка или его собственная кровь стучала по крышке этой игрушки, в которой что-то сломалось. Он бросил шкатулку на пол и выглянул в окно. Снаружи деревья окружали дом, который окружал Эдвина. Что было там, за деревьями, он не знал. Если он пытался рассмотреть Мир, который был за ними, начинался ветер, и деревья дружно сплетались своими ветвями и преграждали путь его любопытному взгляду.

– Эдвин! – крикнула сзади Мать. – Хватит глазеть. Иди завтракать.

Она пила кофе, и Эдвин слышал ее нервное прерывистое дыхание.

– Нет, – еле слышно сказал он.

– Что?! – раздался резкий шорох. Наверное она повернулась. – Что важнее: завтрак или какое-то окно?!

– Окно, – прошептал Эдвин, и взгляд его скользнул вдаль. А почему деревья тянутся вдаль на десять тысяч миль? Правда ли это? Он не мог ответить, а взгляд его был слишком беспомощен, чтобы проникнуть в тот далекий Мир. И Эдвин снова вернул его обратно, к газонам, к ступенькам крыльца, к своим пальцам, дрожащим на подоконнике.

Он повернулся и пошел есть безвкусные абрикосы, вдвоем с Матерью, в огромной комнате, где каждому слову вторило эхо. Всю жизнь – пять тысяч раз – утро, этот стол, это окно, эти деревья и неизвестность за ними.

Ели молча.

Кожа у матери была бледной. Каждый день в определенное время – утром в шесть, днем – в четыре, вечером – в девять, а также спустя минуту после полуночи – мать подходила к узорчатому окошку в башенке на четвертом этаже этого старого загородного дома и замирала там на мгновение, высокая, бледная и спокойная. Она напоминала Дикий белый цветок, забытый в старой оранжерее и упрямо протягивающий свою головку навстречу лунному свету.

А ее ребенок, Эдвин, был пушистым чертополохом, и дыхание осеннего ветра могло разнести его по всему свету. У него были шелковистые волосы и голубые глаза, горевшие лихорадочным блеском. Он рос нервным и резко вздрагивал, когда внезапно хлопала какая-нибудь дверь.

Мать начала говорить с ним сначала медленно и убедительно, затем все быстрее и наконец зло, почти брызгая слюной.

– Почему каждое утро с тобой нужно воевать? Мне не нравится то, что ты торчишь у окна, слышишь? Чего ты хочешь? Увидеть их? – кричала она и пальцы ее подергивались. Она была похожа на ядовитый белый цветок. – Хочешь увидеть чудовищ, которые бегают по дорогам и поедают людей, как клубнику?

“Да, – подумал он. – Я хочу увидеть чудовищ такими страшными, как они есть”.

– Ты хочешь выйти туда? – кричала она. – Как и твой отец до того, как ты родился, и быть убитым ими, как он. Этого ты хочешь?

– Нет…

– Разве не достаточно, что они убили его? Зачем тебе думать об этих чудовищах? – Она махнула рукой в сторону леса. – Но если ты уж так хочешь умереть, то ступай!

Она успокоилась, но ее пальцы все еще нервно сжимались и разжимались на скатерти.

– Эдвин, Эдвин! Твой отец создавал каждую частицу этого Мира. И Мир был прекрасен для него, а значит должен быть прекрасен для тебя. За этими деревьями нет ничего. Ничего, кроме смерти. Твой Мир – здесь. И ни о чем другом не нужно думать.