Чтение онлайн

Впрочем, как говорится, ничто не ново под луной. В Древней Греции в период стремительной демократизации полиса в V веке до Р. Х. умножилось количество софистов – платных учителей, дававших высшее образование.

Основным, а порой и единственным их предметом была риторика – искусство красноречия. Формально это было гуманитарное образование, поскольку оно развивало способность мыслить (хотя, скорее, соображать) и излагать свои мысли – умение, необходимое любому интеллигентному человеку. В условиях демократического общества это было важнейшим средством «выйти в люди». Поэтому родители отдавали своих сыновей в обучение к софистам, несмотря на то что сами они этих учителей не уважали. А не уважали они их за расшатывание традиционных ценностных устоев.

Софисты отвергали не только мифологическое мышление, но и сами добродетели, прославляемые гомеровским эпосом, на героических примерах которого воспитывались целые поколения. Религиозные представления и моральные нормы – все это было для них пустым. Человек в их понимании такое же животное, только разумное, и должен жить по законам животного мира. А в животном мире выживает сильнейший.

Так же, по их мнению, должно было быть и среди людей, среди которых сильнее (а значит, лучше) тот, кто сумел поставить себя выше других, сумел убедить всех в своей правоте и отстоять свои интересы, победить в споре противника и добиться власти, богатства и уважения в обществе.

Софисты гастролировали в поисках лучшего заработка, проявляли последовательную и теоретически обоснованную беспринципность, своекорыстие. Неудивительно, что их не уважали в тогда еще традиционном обществе, но… Но детей своих родители им все равно отдавали и платили за их обучение хорошие деньги, хотя плоды софистического воспитания не замедляли сказываться на их «облико морале».

Почему же отдавали, если понимали, что софисты превращают юношей в интеллектуально развитых хищников? Да все потому же: те вооружали их и готовили к борьбе за существование.

Во все времена родители не против, чтобы их дети были честными и добрыми, но мало кто согласен, чтобы при всем том они были еще и безобидными, а значит, беззащитными, в то время как «жизнь такая», что приходится не жить, а выживать.

Когда выбор состоит не в том, чтобы жить хорошо или еще лучше, а в том, выживешь ты или нет в принципе, большинству становится не до «высоких материй»: конечно, выжить! Любой (любой!) ценой. А для этого в каждой ситуации необходимо уметь ясно осознавать и твердо отстаивать свои интересы.

Как индивидуум такой человек, конечно, скорее выживет в обществе, приспособится и возвысится. А как личность?.. Если понимать под этим совокупность добродетелей, сформированных в том числе в противостоянии всевозможным искушениям «закона джунглей»? Скажем, сохранился ли как личность человек, если во избежание преследования как «член семьи врага народа» он отрекся, от кого требовалось? А сохраняется ли как личность человек, если он в ситуации морального выбора отдает предпочтение выгодному перед нравственным? Нет? Так во благо ли нашим детям, если в заботе об их образовании мы отдаем предпочтение предметам более «полезным», исходя из их будущей профориентации, в ущерб сокровищам родного языка и литературы?

Я не говорю, что из всех детей надо готовить филологов, историков и прочих гуманитариев и что надо пренебрегать точными науками. Вопрос лишь о приоритете базового гуманитарного развития, поскольку остальное приложится.

Крепкие гуманитарные основы нужны всем, а уж будет ли человек специализироваться и совершенствоваться в гуманитарной сфере – его жизненный выбор. Если у ребенка есть способности к точным наукам, его целенаправленное гуманитарное развитие в любом случае не подавит и не угасит их в нем. А поскольку «человек – существо словесное», именно словесность – важнейшая отрасль образования, формирующая личность.

Впервые термин «логос» употребил «плачущий» философ Гераклит. «Плачущим» его прозвали за вселенскую скорбь о людях, пропадающих во тьме невежества. Не «неведения», заметьте, а именно невежества: это принципиально разные вещи.

Неведение и недостатком-то в обычном смысле слова не назовешь. За неведение грех укорять, все мы чего-то не знаем, в чем-то ограничены. «Сама по себе ограниченность человека не есть глупость, – пишет в своем дневнике священник Александр Ельчанинов. – Самые умные люди непременно ограничены в ряде вещей. Глупость начинается там, где появляется упрямство, самоуверенность, то есть там, где начинается гордость». [11]

Невежество глупо именно в силу своей самоуверенности и самодовольства. Спустя лет этак сто после смерти Гераклита другой великий философ, Платон, заметит как бы со вздохом: «…тем-то и скверно невежество, что человек ни прекрасный, ни совершенный, ни умный вполне доволен собой». [12]

Гераклита принято считать мизантропом. [13] Смею предположить, что это не совсем справедливо. С одной стороны, он потому и не захотел стать царем в Эфесе, что ненавидел демократию как власть большинства худших над немногими лучшими, но по отношению Гераклита к толпе вряд ли стоит делать далекоидущие выводы о его отношении к человеку как таковому и к людям в целом.

В толпе он презирает не «классового врага», не чужое племя, а некую общность – носителя ненавистного ему мировоззрения, претендующего на статус мудрости, здравого смысла. На самом же деле, по его мнению, мудрость толпы – сущее неразумие, суета. Вместо познания истинного смысла, разума, который правит Вселенной, люди увлекаются тленным, руководствуются в жизни телесными желаниями или предрассудками.

Гераклит отвергает все, что является общепринятым: бытующие понятия о добре и зле, о природе вещей, религиозные представления. Это все ложно, потому что люди глухи к вечному «слову», но руководствуются «ходячими воззрениями толпы» в мнениях и оценках, а в религиозной жизни – «россказнями невежественных аэдов, повторяющих Гомера и Гесиода». [14]

Сам же Гераклит в своей философии глубоко религиозен. В ней он обретает откровение вечного смысла всего существующего, о котором говорилось выше, и возможность осмыслить свою жизнь. Но его религиозность несовместима с народными верованиями.

Религиозность Гераклита – еще не богооткровенная религия, но это уже протест души, истосковавшейся по Истине, против язычества, удалившегося от почитания Отца Небесного во тьму идолопоклонства.

Гераклита раздражала именно самодовольная тупость, бессмысленная болтовня, противоестественная для человека и недостойная его как причастника божественного огня, из которого все происходит и в который все возвращается, потому что душа, согласно его учению, – огненной природы.

Огненной не в буквальном физико-химическом смысле. Вечно живой огонь Гераклита не сводится к огню, языки пламени которого мы видим; к огню, который и греет, и обжигает; к огню, хранимому человеком, им же разжигаемому и гасимому. Его огонь – это божественная первооснова бытия, вечный процесс бывания. И вот эту божественную первооснову всего сущего, «единое» (, эн [15] ), Гераклит назвал Логосом – Словом.