Чтение онлайн

Давайте ненадолго вернемся к «супу», о котором я уже упоминал. Говоря об истории развития сказок, и особенно волшебных, следует заметить, что «горшок с супом», этот волшебный горшочек, кипел всегда, и в него постоянно добавляли новые ингредиенты, вкусные и невкусные. По этой причине (берем первый попавшийся пример) тот факт, что в XIII веке историю, напоминающую гриммовскую «Королевну–гусят–ницу», рассказывали о Берте Большая Нога, матери Карла Великого, абсолютно ничего не доказывает: ни того, что эта история в XIII веке «спускалась с Олимпа или из Асгарда и по дороге прихватила с собой легендарного древнего короля, а в дальнейшем превратилась в „семейную сказку“»; ни того, что она, наоборот, «возносилась» на Олимп. Сейчас эта сказка широко известна и не связывается ни с матерью Шар–леманя, ни с какой–либо другой исторической личностью. Из одного этого мы, конечно, не можем сделать вывод о том, что она никакого отношения к Берте Большая Нога не имеет, хотя чаще всего именно такие выводы и делаются. Уверенность в этом должна быть основана, например, на таких деталях, которые, согласно мировоззрению исследователя, невозможны в «реальной жизни», так что он просто не поверит этой истории, даже если бы ее связывали только с именем Берты Большая Нога; или на существовании бесспорных исторических свидетельств о том, что настоящая жизнь Берты была совсем не похожа на писаную, так что исследователь не поверит рассказу, даже если его мировоззрение допускает в «реальной жизни» все, о чем идет речь.

Мне представляется, что никто не станет объявлять лживой историю о том, как архиепископ Кентерберий–ский поскользнулся на банановой кожуре, лишь на том основании, что подобную комическую неприятность якобы пережили и многие другие люди, главным образом достойные пожилые джентльмены. Но можно действительно не поверить этой истории, если там говорится, что ангел (или даже эльф) предупреждал архиепископа не надевать в пятницу новые башмаки, если он не хочет поскользнуться. Можно не поверить и в том случае, если повествование утверждает, что все случилось, скажем, между 1940 и 1945 годом. Но хватит об этом. С этим вопросом уже давно все ясно, и не только мне. Он не имеет непосредственного отношения к стоящей передо мной цели, и если я еще раз упоминаю об этом, так только потому, что люди, изучающие происхождение сказок, постоянно забывают об очевидном.

Так что же насчет банановой кожуры? Мы начинаем заниматься этой проблемой лишь после того, как от нее отвернулись историки. Кожура становится полезной для нас именно после того, как ее выкинули. Историк, по–видимому, скажет, что историю о банановой кожуре «приписали конкретному архиепископу» точно так же, как, основываясь на исторических свидетельствах, заявляет, что сказку «Королевна–гусятница» «приписали Берте Большая Нога». Для самой науки истории слово «приписали» еще вполне безобидное. Но действительно ли оно соответствует тому, что происходит и происходило в истории развития фольклора? По–моему, пет. Мне кажется, правильнее сказать, что имя конкретного архиепископа приписали к истории с банановой кожурой, а Берта превратилась в королевну–гусятницу. Или еще лучше: я бы сказал, что архиепископа и мать Карла Великого, так сказать, сунули в волшебный горшочек с «супом». Их образы — просто новые ингредиенты, добавленные к тому, что уже варилось. И это для них большая честь, поскольку в чудесном супе множество вещей более древних, более могущественных и убедительных, более прекрасных, смешных и ужасных, чем эти новые «добавки» — даже как исторические личности.

Думаю, совершенно очевидно, что король Артур — тоже историческая личность, хоть и не слишком большого масштаба, — аналогичным способом попал в горшок, где довольно долго варился вместе со множеством более древних образов и явлений из области мифологии и волшебной сказки, и даже с такими «заблудшими овцами» истории, как Альфред Великий, что оборонялся от датчан и, наконец, явился вновь–г уже в качестве короля Волшебной Страны. То же самое произошло и с великим скандинавским («артуров–ским») двором королей данов Скильдингов из древнеанглийских сказаний. На короле Хродгаре, воспетом в «Беовульфе», и его родичах клеймо реальной истории отпечаталось куда ярче, чем на Артуре; и все же в древних (английских) источниках эти исторические фигуры уже связаны со множеством сказочных персонажей и событий — а значит, побывали в «волшебном горшке». Я ссылаюсь сейчас на древнейшие из записанных английских волшебных сказок (или фольклорных произведений, близких к ним), хотя в самой Англии они мало известны, не для выяснения причин того, как медвежонок превратился в витязя Беовуль–фа или зачем чудовище Грендель вторглось в чертоги Хродгара. Мне хотелось бы указать на другую характерную черту этих сказаний: они представляют собой исключительно яркий пример придания «волшебных качеств» богам, королям и безымянным простым людям, что, на мой взгляд, подтверждает следующую точку зрения: понятие «волшебные свойства» не является ни новым, ни старым, а присутствует постоянно там, в «волшебном горшке сказок», как бы поджидая великих мифологических или исторических героев, а также безымянных мужчин и женщин, которые поодиночке или скопом, независимо от звания и положения, так или иначе попадут в сказочное варево.

Главным врагом короля Хродгара был Фрода, король хадобадов. А вот в истории дочери Хродгара Фреавары мы слышим отголоски странного и необычного для скандинавских героических легенд: Ингельд, сын Фроды, главного врага отца Фреавары, полюбил ее и вступил с ней в брак на горе себе. Этот мотив исключительно интересен и многозначителен. За старинной родовой распрей возвышается фигура бога, которого скандинавы называли Фрей (то есть «господин») или Ингви–Фрей, а англы звали Инг; это бог плодородия и урожая в древнескандинавской мифологии (и религии). Вражда королевских родов была связана со священным местом отправления культа этого божества. Ингельд и его отец носят обрядовые имена этого культа. Имя Фреавару означает «Защищенная господом» (то есть Фреем). А о самом Фрее позднее (в древнеисландских песнях) рассказывается, что однажды он увидел издали и влюбился в девушку из рода, враждебного богам, — в Герд, дочь великана Гюмира, — а потом женился на ней. Доказывает ли это, что Ингельд, Фреавару и их любовь — только «мифологические»? Думаю, что нет.

История часто похожа на миф, так как в конечном счете они оба из одного и того же материала. Если в действительности никогда не было на свете ни Ингель–да, ни Фреавары, или, по крайней мере, они никогда не любили друг друга — значит, с их именами в итоге стали связывать историю безвестных мужчины и женщины, или, точнее, они стали героями чужой истории, то есть попали в «чудесный горшочек», где веками варится похлебка из великих понятий, в том числе — и Любви–с–первого–взгляда. С богами ведь как и с людьми. Если бы никогда ни один юноша не влюбился с первого взгляда, случайно встретив девушку, и не понял, что между ним и его возлюбленной — старинная вражда их семей, то и бог Фрей никогда не увидел бы из дворца Одина дочь великана, Герд.

Но раз уж мы говорим о «волшебном горшке», нужно упомянуть и о Поварах. В «горшке» варится всякая всячина, но Повара зачерпывают половником не все подряд. Их выбор — не последнее дело. В конце концов боги — это боги, и весьма важно, что именно о них рассказывают. Поэтому приходится признать, что история любви скорее всего будет рассказана о реально существовавшем принце, и, что еще более вероятно, она действительно имела место в некоем королевском роду, поклонявшемся Золотому Фрею и бо–гам–ванам, а не Одину–Готу, Некроманту, пожирателю ворон, Водителю душ мертвых воинов. Неудивительно, что слово «чары» имеет отношение как к мифу, так и к магической формуле власти над людьми.

Но когда сделано все, что может сделать исследователь, — когда собраны и сопоставлены сказания разных стран, когда объяснены те или иные элементы, постоянно встречающиеся в волшебных сказках (мачехи, заколдованные медведи и быки, ведьмы–людоед–ки, запретные имена и т.п.), объяснены как пережитки древних и весьма распространенных обычаев или представлений, которые некогда считались истинными, а не фантастическими, — остается еще вопрос, о котором слишком часто забывают: какое действие оказывают в настоящее время эти отголоски старины, сохранившиеся в сказках.

Прежде всего, в настоящее время они считаются древними, а древность привлекательна уже сама по себе. С детства со мною остались красота и ужас грим–мовского «Можжевельника» (Von dem Machandel–boom) с его изысканным и трагическим началом, отвратительным каннибальским варевом, ужасными костями, веселой и мстительной душой птички, которая вылетает из тумана, окутавшего дерево. И все же главное, что сохранила память от этой сказки, — не красота и ужас, а отдаленность, огромная бездна времени, даже несопоставимая с twe tusend Johr (двумя тысячелетиями). Без варева и костей — которые теперь часто скрывают от детей в смягченных обработках сказок братьев Гримм [8] — это ощущение почти исчезло бы. Не думаю, что мне повредили сказочные ужасы, какие бы мрачные верования и обычаи древности их ни породили. Такие сказки теперь воспринимаются читателем как мифы или же производят всеобъемлющее, не поддающееся анализу воздействие, совершенно не зависящее от находок сравнительной фольклористики, и наука эта не может его ни испортить, ни объяснить. Такие сказки открывают дверь в Другое Время, и, переступив порог хотя бы на мгновение, мы оказываемся вне нашей эпохи, а может быть, и вне Времени вообще.

Если мы не только отметим, что в сказке сохранились древние элементы, но и попробуем понять, каким образом они сохранились, то нам, видимо, придется заключить, что это произошло или довольно часто происходило именно благодаря уже упомянутому литературно–художественному воздействию. Конечно же, первым его почувствовал не я и даже не братья Гримм. Ведь волшебная сказка — не месторождение полезных ископаемых, которые нельзя добыть без опытного геолога. Древние элементы из сказки можно вытравить или забыть, или пропустить, или заменить другими — что легче всего: все это становится очевидным при сравнении близких вариантов любой сказки. А вот элементы, которые в сказках остались неизменными, должно быть, по большей части сохранялись или вставлялись в новые варианты, потому что рассказчик инстинктивно или сознательно понимал их повествовательно–литературную ценность{2}. Даже там, где какой–то запрет в волшебной сказке вырос из реально существовавшего древнего табу, в более поздних вариантах он сохранился именно благодаря великой мифической загадке запрета. Ощущение этой загадочности, возможно, и впрямь было положено в основу некоторых табу. Ты не должен поступать так, ибо в несчастии будешь бесконечно сожалеть о содеянном. Такие запреты есть даже в самых невинных «детских сказках». Даже Кролик Питер лишился своего синего сюртучка и заболел, когда вошел в запретный сад. Запретная Дверь — это вечный запретный плод.

Теперь поговорим о детях и, таким образом, примемся за последний и самый важный из трех вопросов: каковы ценности (если они имеются) и функции волшебной сказки в наши дни? Считается, что дети — естественная или наиболее подходящая для нее аудитория. Описывая сказку, которую, по их мнению, могут с удовольствием почитать и взрослые, рецензенты часто позволяют себе шуточки вроде: «Это книжка для детей от шести до шестидесяти лет». Что–то мне не приходилось встречать рекламу новой модели автомобиля, которая начиналась бы словами: «Эта игрушка порадует ребят от семнадцати до семидесяти», хотя, по–моему, предложение вполне уместное. Так есть ли неразрывная связь между детьми и волшебными сказками? Стоит ли удивляться, если сказки читает взрослый? То есть именно читает их как сказки, а не изучает как раритеты. Собирать и изучать взрослым позволено все что угодно, вплоть до театральных программ и бумажных пакетов.