Чтение онлайн

А вот массовых политических движений, охватывавших всю страну, в России не было до 1905 года. И декабристы, и народники оставались верхушечными, интеллигентскими движениями. Отсюда их высокий дух, отвлеченный идеализм и вместе с тем легковесность, отсутствие опоры в широких массах.

Но как только идея политической свободы стала действительно массовой, тут же — увы, увы, увы! — и грянула почти стихийная, но зато массовая и в лучших европейских традициях кровавая революция 1905-07 годов.

Всерьез рассмотрев вопрос, нельзя не прийти к выводу: на Руси крайне редки типичные для Европы бунты «бессмысленные и беспощадные». Да, у нас бунтовали, и еще как, но повстанцы не стремились ломать все подряд и целиком. А власть не стремилась искоренить повстанцев до последнего человека; скорее пыталась договориться.

Одна из причин этого — как раз полное отсутствие долготерпения и излишней покорности русских. Мы скорее выражали возмущение ДО того, как оно могло вылиться в бунт. И потому очень типичный пример русского бунта — «бунт на коленях». Вот это и правда национальная традиция!

Много раз народ бросался на колени перед царями и царедворцами с классическим: «Не вели казнить, вели миловать». В большинстве случаев царь все же скорее миловал, чем казнил. Исключений два: Иван IV Грозный казнил московских дворян, когда они на коленях просили его отменить опричнину. Второй случай — массовая казнь стрельцов в годы правления Петра I, в 1698 году. В сущности, никакого «стрелецкого бунта» не было и в помине. Стрельцов Петр сильно не любил с тех пор, как они во время очередного возмущения убили на его глазах любимого дядьку Матвеева. И став неограниченным монархом, велел разослать стрельцов подальше от Москвы. Семьи с собой брать запретили, жалованье задерживали, временами и вовсе не выдавали.

Стрельцы двинулись на Москву — рассказать царю о своих бедах. А царь тем временем был в Голландии. Стрельцов на подходе к Москве остановили, рассеяли буквально первыми же залпами пушек. Признаков бунта не нашли, а неподчинение приказу — совсем другой проступок. Тем не менее, 56 стрельцов все же «для острастки» повесили, остальных разослали обратно по гарнизонам.

Следствие вел князь Ромодановский, «И. о. Царя» в период отсутствия Петра. «Зело жесток, лицом страшен, пьян беспробудно», — это современники о нем. Кого-кого, а Ромодановского заподозрить в милосердии и либерализме было трудно.

Но Петру не хотелось, чтобы дело обернулось такой банальностью. Ему нужен был страшный заговор в армии, мятеж, бунт, попытка свержения конституционного строя, сношения с ненавистной Софьей, английской и японской разведками, троцкистско-зиновьевской оппозицией, попытки прорытия канала Лондон-Бомбей через Кремль… ой, что-то я увлекся… Это уже из следственной практики другой эпохи…

В общем, едва Петр вернулся из Голландии, стрельцов с места службы потащили обратно в Москву.

Многое в дальнейшем объясняется личными особенностями характера Петра и его иррациональной ненавистью к стрельцам. [74]

Петр был исключительно пристрастен. Стрельцов пытали страшно, причем царь делал это собственноручно. Дело было настолько отвратительное, что Петр изо всех сил пытался скрывать от иноземцев и масштаб, и методы следствия.

С целью популярного ознакомления с методами работы Преображенского Приказа, учреждения, исполнявшего функции Следственного комитета, Генпрокуратуры, суда и пыточной одновременно, рекомендую недавно вышедший роман «Девятный спас» некоего Брусникина. На фоне сказочно-фантастического сюжета практика оперативно-следственных мероприятий времен Петра I описана достаточно правдоподобно.

Сотрудники датского посольства как-то проявили любопытство: проникли в Преображенское, чтобы подсмотреть, что же там делается, насколько правдивы почти невероятные слухи о пытках фактически невинных людей.

Датчане осмотрели несколько пустых изб, где нашли лужи крови на полу и в сенях и заляпанные кровью орудия пыток, когда «крики, раздирательнее прежних, и необыкновенно болезненные стоны возбудили в них желание взглянуть на ужасы, совершающиеся в четвертой избе. Но лишь вошли туда, в страхе поспешили вон», потому что застали Петра с приближенными, который стоял возле голого человека, вздернутого на дыбу.

«Царь обернулся к вошедшим, всем видом показывая свое недовольство, что его застали за таким занятием». Иноземцы выскочили прочь, но князь Нарышкин побежал за ними, спрашивая, кто они такие, откуда взялись и зачем пришли? Датчане молчали, и Лев Кириллович им объявил, что они должны немедленно идти в дом князя Ромодановского.

Чиновники посольства, осознавая свою неприкосновенность, «пренебрегли этим довольно наглым приказанием. Однако в погоню за ними пустился офицер, намереваясь обскакать и остановить их лошадь». Датчан было много, и они все-таки убежали. [75]

Когда в пытошные избы на другой день пришел Патриарх просить пощады для стрельцов, Петр буквально вышвырнул его вон.

Как нетрудно понять, в личном участии царя и его ближайших подручных в пытках никакой практической государственной нужды не было. Не удивительно, что Петру хотелось это скрыть от европейцев, как скрывают постыдную страсть половые извращенцы. Петру попросту хотелось пытать ненавистных стрельцов.

Так же иррационально жестоко вел себя Петр и во время знаменитой стрелецкой казни. Не было никакой государственной необходимости в том, чтобы любоваться всем процессом — как везут, как отрывают от жен и детей, как волокут на плаху.

В те страшные дни убили 799 человек. Сохранилась легенда, что один из первых в истории Орловых, некто Степан Орел, откатил ногой уже отрубленную голову, чтобы пройти. Этот жест до такой степени понравился царю, что он тут же, на залитой кровью площади, велел Степану Орлу явиться в Преображенский приказ и стать одним из его гвардейцев.

Петр присутствовал на площади от начала до конца и приказал боярам лично участвовать в казнях. Не привычные к палаческим должностям бояре и не умели толком убить человека, и испытывали более чем понятные нравственные затруднения (которых было тем больше, чем больше было сомнений в виновности стрельцов). В результате после того, как некоторые бояре убивали стрельцов, их потом уводили с площади под руки и укладывали в постель. Князь Долгорукий неловко ударил «своего» стрельца посередине спины и перерубил его почти пополам. Стрелец претерпел бы ужасные муки, но рядом оказался Меньшиков, который быстро и ловко отрубил несчастному голову.