Чтение онлайн

2. Отец его умер рано, а сам юноша, будучи родственником П. Сульпиция, убитого в должности народного трибуна, подвергся опасности из-за этого родства; дело в том, что Аниция, двоюродная сестра Помпония, была замужем за Сервием, братом Сульпиция. И вот после убийства Сульпиция, глядя на государство, потрясенное мятежом Цинны, и понимая, что при гражданском раздоре, когда одни сочувствовали сулланцам, а другие — циннанцам, невозможно ему в его звании жить, не ссорясь с той или другой партией, он решил, что настало подходящее время предаться любимым занятиям, и уехал в Афины [272] . Несмотря на это, он помог по мере сил молодому Марию, объявленному вне закона, снабдив его деньгами при бегстве [273] . А чтобы отъезд за рубеж не нанес вреда семейному имуществу, переправил туда же значительную часть своего состояния. Здесь он вел такой образ жизни, что заслужил горячую любовь всех афинян. Дело заключалось не только в обаянии, присущем ему с юных лет, но и в том, что он с помощью своего достатка облегчал недостатки их казны. Когда у государства возникала необходимость сделать заем с ростом, но невозможно было найти приемлемых условий, он всегда предлагал свои услуги, причем так, что, с одной стороны, не требовал с них чрезмерных процентов, с другой — не терпел, чтобы выплату задерживали дольше оговоренного срока. Оба эти условия оборачивались для афинян во благо, ибо отказ от поблажек не давал их долгу застареть, а постоянный процент — увеличиться. К этой услуге присовокупил он еще одно благодеяние, оделив всех граждан хлебом, так что на каждого человека пришлось по 6 модиев пшеницы (такая мера сыпучих тел называется в Афинах медимном) [274] .

3. Держался он, по общему мнению, с низшими — по-товарищески, с высшими — на равных. Поэтому афиняне воздавали ему всевозможные почести и горячо желали предоставить ему гражданские права, но он не захотел воспользоваться этой милостью. Некоторые объясняют его отказ тем, что принятие чужих прав влечет за собой потерю римского гражданства. Проживая в Афинах, он запретил воздвигать статуи в свою честь, а когда покинул их — не мог воспрепятствовать этому. Тогда афиняне поставили несколько статуй ему в Мидии [275] в самых священных местах города, почитая его как исполнителя и вдохновителя всех своих государственных мероприятий. Итак, даром судьбы было то обстоятельство, что родился он в могущественнейшем городе, средоточии мировой власти, что там были и отечество его, и дом; мудрость же его проявилась в том, что, переселившись в самое древнее, человеколюбивое и просвещенное государство на свете, он стал там всеобщим любимцем.

4. Сулла, возвращаясь из Азии, заехал в Афины [276] и в течение всего пребывания там держал при себе Помпония, очаровавшись изящными манерами и ученостью молодого человека. По-гречески он говорил как прирожденный афинянин, а латинская речь его звучала столь приятно, словно он пользовался природным, а не выработанным благозвучием. Так же безукоризненно читал он латинские и греческие стихи. Из-за этих достоинств Сулла не расставался с ним и хотел увезти его с собою. В ответ на настойчивые уговоры Помпоний ответил: «Не зови меня в поход против тех, из-за кого я покинул Италию, дабы не поднять на тебя оружие». И Сулла, похвалив юношу за чувство долга, отъезжая, приказал отнести к нему все свои подарки, полученные в Афинах. Много лет провел он в этом городе, заботясь о своем имуществе так, как это пристало рачительному главе дома, и посвящая свободное время или ученым занятиям, или государственным делам афинян. При этом он не ленился оказывать услуги друзьям в Риме, приезжал на их выборы и не оставлял их при более серьезных обстоятельствах. Например, он оказал несравненную поддержку Цицерону во всех его испытаниях, а когда тот бежал из отечества, подарил ему 250 тыс. сестерциев [277] . По водворении на родине покоя он возвратился в Рим — думаю, что было это в консульство Л. Котты и Л. Торквата [278] . Все Афины вышли на его проводы, и горькие слезы граждан свидетельствовали о том, как они будут тосковать по нему.

5. Был у него дядюшка Кв. Цецилий, римский всадник, приятель Л. Лукулла [279] — богач с тяжелым характером. Грубость его он переносил столь уважительно, что человек этот, невыносимый для всех, до глубокой старости сохранил к нему нерушимое благоволение. Почтительность принесла свои плоды, ибо Цецилий перед смертью усыновил племянника и оставил ему 3/4 своего наследства, с которого тот получил около 100 тыс. сестерциев. Сестра Аттика была замужем за Кв. Туллием Цицероном [280] , а устроил этот брак М. Цицерон, закадычный друг Аттика со школьных лет, более близкий ему, чем Квинт; отношения их позволяют прийти к выводу, что в дружбе сходство характеров важнее родства. Близок он был также и с Кв. Гортензием [281] , занимавшим первое место среди ораторов того времени, и нельзя было понять, кто любит его больше — Цицерон или Гортензий. Ему удалось добиться самого трудного — того, что эти двое соперничая между собой в славе, не завидовали друг другу, а он служил связующим звеном между этими великими мужами.

6. Подвизаясь на гражданском поприще, он всегда и был и считался приверженцем партии оптиматов [282] , но не погружался в общественные течения, полагая, что люди, окунувшиеся в эти дела, располагают собой не более, чем пловцы, носимые морскими волнами. Должностей он не искал, хотя легко мог получить их благодаря своему влиянию или положению; ведь было уже невозможно ни добиваться магистратуры по обычаю предков, ни получить ее без нарушения законов при распространившихся злоупотреблениях и подкупе, ни исполнять ее, не подвергаясь опасности при царящем в государстве падении нравов. Публичные торги он никогда не посещал и ни разу не выступал в качестве поручителя или откупщика. Никого не привлекал он к ответу от своего имени или вместе с другими обвинителями, никогда не искал защиты в суде и ни с кем не судился. Принимая поручения многих консулов и преторов, никого из них не сопровождал он в провинцию, удовлетворяясь оказанной честью и не заботясь о прибылях. Так, например, он не пожелал отправиться в Азию с Кв. Цицероном, хотя мог получить у него место легата, ибо считал, что стыдно ему, пренебрегшему претурой, быть нахлебником претора. Поступая таким образом, он сохранял не только достоинство свое, но и покой, избегая поводов к обвинениям. Такая щепетильность его была всем весьма по душе, ибо видели, что соблюдается она ради долга, а не из страха или расчета [283] .

7. Ему было около 60-ти лет, когда началась Цезарева гражданская война [284] . Пользуясь преимуществом своего возраста, он никуда не уехал из города, друзей же своих, отправившихся к Помпею, снабдил всем, в чем они нуждались. Не обидел он и самого Помпея, дружески к нему расположенного, ибо не имел от него никакой корысти, в отличие от прочих приятелей, получавших из его рук почести или богатства; некоторые из этих людей неохотно присоединились к войску Помпея, а иные остались дома, нанеся ему тем самым тягчайшую обиду. Цезарю же миролюбие Аттика было настолько по душе, что после победы, письменно требуя у частных лиц денег, он не только не обеспокоил этого человека, но даже помиловал из уважения к нему сына его сестры и Кв. Цицерона, подвизавшегося в лагере Помпея. Так, старинные жизненные правила Аттика избавили его от бедствий нового времени.

8. Такой же тактики придерживался он и после убийства Цезаря, когда казалось, что государство находится во власти Брутов и Кассия, и было похоже, что все граждане приняли их сторону [285] . С Марком Брутом у него были такие хорошие отношения, что этот молодой человек предпочитал старого Аттика всем своим сверстникам, так что тот занимал у него первое место и на пиру, и в совете. И вот пришла кому-то в голову мысль, чтобы римские всадники учредили особую казну для убийц Цезаря. Полагали, что план этот легко осуществится, если столпы всаднического сословия внесут свои средства. Тогда Г. Флавий, приятель Брута, попросил Аттика возглавить это дело. Но тот, считавший, что следует оказывать друзьям только беспартийные услуги и всегда уклонявшийся от подобных замыслов, ответил: если Брут захочет воспользоваться его имуществом, то возьмет столько, сколько будет возможно из него взять; что до предложения, то он не станет ни обсуждать его, ни вступать с кем бы то ни было в соглашение. Так и распалась эта кампания единомышленников из-за того, что ее осудил один Аттик. Вскоре после этого победа начала клониться на сторону Антония, а Брут и Кассий, покинув свои провинции, данные им для вида консулом… при отчаянных обстоятельствах удалились в изгнание [286] . И тут Аттик, отказавшийся примкнуть к тем, кто хотел предоставить деньги их партии в период ее процветания, теперь, когда сломленный духом Брут покидал Италию, послал ему в дар 100 тыс. сестерциев, заочно приказав выдать ему же в Эпире еще 300 тыс. Так, не заискивая перед усилившимся Антонием, не покинул он и тех, кто был на краю гибели.

9. Вслед за тем произошла Мутинская война [287] . Если я скажу, что в это время он вел себя благоразумно, то похвала моя окажется слишком слабой, ибо он явил поистине божественную прозорливость, если можно назвать таковой постоянное врожденное благомыслие, не изменяющее себе ни при каких обстоятельствах. Антоний был объявлен врагом отечества и покинул Италию, не имея никакой надежды на возвращение. Не только многочисленные и могущественные враги его, но и примкнувшие к ним гонители, надеявшиеся извлечь из травли Антония ту или иную пользу, преследовали его домочадцев, стремились дочиста ограбить жену его Фульвию, а детей были готовы даже убить. Аттик же, ближайший друг Цицерона и Брута, не только не присоединился к обидчикам Антония, но поступил противоположным образом, укрыв, по мере сил, его близких, бежавших из города, и оказав им помощь в их нуждах. Например, П. Волумния [288] он оделил столь щедро, что родной отец не мог бы дать ему большего. Самой же Фульвии, которая была завалена тяжбами и пребывала в великих тревогах, он столь доброжелательно предложил свои услуги, что в суд она ходила только с ним, и он был поручителем во всех ее делах. А еще случилось так, что в благополучные времена она купила в рассрочку поместье, а после того, как разразилась беда, не могла занять денег, и тогда подоспел Аттик, давший ей заем без процентов и без расписки. Величайшим своим прибытком считал он возможность выказать себя человеком благодарным и заботливым, доказывая одновременно, что всегда дружит с людьми, а не с их удачей. И когда он совершал все эти поступки, никто не мог заподозрить, что он приноравливается к обстоятельствам, ибо никому не приходило в голову, что Антоний станет хозяином положения. Впрочем, некоторые оптиматы исподволь осуждали его за недостаточную, как им казалось, враждебность к дурным гражданам, он же предпочитал делать то, что считал нужным, а не то, за что его похвалят другие.

10. Вдруг судьба перевернулась. Когда Антоний возвратился в Италию, не было человека, который не счел бы, что Аттику грозит большая беда из-за дружбы его с Цицероном и Брутом. Поэтому незадолго до прибытия полководцев он покинул Форум, страшась проскрипции, и укрылся у П. Волумния, которому, как сказано выше, незадолго до того оказал помощь — так переменчивы были в то время обстоятельства, что сегодня одни, а завтра другие люди оказывались или на вершине счастья, или в пучине бедствий. При Аттике находился Кв. Геллий Кан, сверстник его, во всем на него похожий. В отношениях их тоже проявилась сердечность Аттика, ибо, познакомившись еще в школе, они неразлучно прожили всю жизнь, причем дружба их крепла до глубокой старости. Что до Антония, то он, люто ненавидя Цицерона, пылал враждою не только к нему, но и ко всем его друзьям, которых намеревался подвергнуть проскрипции; поддавшись, однако, уговорам многих защитников, принял во внимание услуги Аттика и, разведав его убежище, написал ему своею рукой, чтобы он, не страшась, тотчас явился к нему, так как он, Антоний, вычеркнул из проскрипционного списка как его, так и помилованного ради него Кана. А поскольку дело происходило ночью, он послал ему охрану, дабы не приключилось какой беды. Так, в случае величайшей опасности Аттик защитил не только себя, но и того, кто был ему всех дороже. Ни у кого не просил он помощи и для спасения себя одного, доказав, что не хочет иметь участи, отличной от судьбы друга. Итак, если всячески превозносят кормчего, спасшего корабль от шторма средь морских скал, то можно ли не оценить несравненное благоразумие того, кто сумел уцелеть в столь частых и тяжких гражданских бурях?

11. Избавившись от этих бед, он только и делал, что помогал многим по мере сил. Когда чернь, соблазненная наградами триумвиров, охотилась за проскрибированными, не было среди тех человека, который, добравшись до Эпира, испытал бы в чем-нибудь нужду или не получил бы разрешения задержаться там сколь угодно долго [289] . А после битвы при Филиппах, когда погибли Г. Кассий и М. Брут, он начал опекать претория Л. Юлия Моцилла, сына его Авла Торквата и прочих их товарищей по несчастью, приказав доставлять им из Эпира на Самофракию все необходимое [290] . Трудно, да и не столь уж необходимо перечислять все его благодеяния. Мне хотелось бы только, чтобы все поняли, что щедрость его была постоянной и бескорыстной. Сами дела и обстоятельства свидетельствуют об этом, ибо не благополучным людям оказывал он услуги, но приходил на помощь несчастным. Например, о Сервилии, матери Брута [291] , он заботился после смерти сына нисколько не меньше, чем в счастливые ее времена. При таком великодушии он не нажил себе ни единого врага, поскольку сам никого не задевал, а если терпел от кого-нибудь обиду, то предпочитал забывать, а не мстить. Оказанные ему услуги он запоминал навсегда, а те, что оказывал сам, помнил до тех пор, пока сохранял благодарность тот, кто их принял. На нем как бы оправдывалась поговорка: нрав человека образует его судьбу. Впрочем, он образовывал скорее самого себя, чем свою судьбу, опасаясь заслужить какой-нибудь справедливый упрек.

12. Этими достоинствами своими он заслужил то, что М. Випсаний Агриппа, ближайший друг молодого Цезаря, имевший возможность заключить любой брак благодаря своему влиянию и цезареву могуществу, загорелся желанием породниться с Аттиком и предпочел дочь римского всадника более знатным невестам. Устроил эту свадьбу триумвир М. Антоний, глава государства [292] . Используя влияние этого человека, Аттик мог бы увеличить свое состояние, но страсть к деньгам была ему совершенно чужда, и он обращался к Антонию лишь для того, чтобы просить за своих друзей, которым угрожали беды или убытки. Особенно все это проявилось во времена проскрипций. Например, однажды триумвиры, по заведенному тогда порядку, конфисковали имущество римского всадника Л. Сауфея, сверстника Аттика, который из любви к философии жил в Афинах, но обладал богатыми поместьями в Италии. Благодаря настойчивым хлопотам Аттика вышло так, что Сауфей одновременно получил известия и о потере, и о возвращении своего имущества. Подобным же образом во время избиения всадников спас он Л. Юлия Калида, которого заочно внес в проскрипционный список П. Волумний, командир антониева саперного отряда, прельстившийся его огромными африканскими поместьями; о Калиде я осмеливаюсь с уверенностью утверждать, что после смерти Лукреция и Катулла это был первый поэт нашего времени и к тому же — благородный и прекрасно образованный человек. Трудно теперь судить, чего больше — славы или труда — приносили Аттику эти хлопоты, ибо известно, когда дорогие ему люди попадали в беду, то о далеких друзьях он заботился не меньше, чем о тех, кто был рядом.