Чтение онлайн

13. Домохозяином этот человек был не менее хорошим, чем гражданином. Несмотря на богатство, покупал и строил он весьма умеренно, а жил при этом великолепно, имея все лучшее. Так, на Квиринале был у него Тамфилов дом [293] , доставшийся ему по наследству от дядюшки. Привлекательность его заключалась не в строении, а в парке. Само же здание, возведенное в древние времена, было скорее своеобразно, чем роскошно, и он ничего в нем не переменил, кроме того, что пришлось обновить по ветхости. Челядь у него была с точки зрения прока от нее — превосходная, а если судить по внешнему виду — едва посредственная. В нее входили высокообразованные рабы — чтецы и переписчики и даже слуги, сопровождавшие его на улице, все прекрасно умели читать и писать [294] . Равным образом замечательными умельцами были и другие мастера, обслуживавшие домашние нужды, причем среди них не было ни одного купленного раба, но только рожденные и воспитанные в доме, что свидетельствует не только о бережливости, но и о рачительности хозяина. Ведь бережливым почитается тот, кто не проявляет чрезмерной алчности к вещам, свойственной столь многим людям, а умение наживать добро скорее усердием, чем деньгами, присуще лишь весьма рачительным людям. Был он изящен без пышности, блистателен без расточительности, стремился к опрятности, а не к роскоши. Домашняя утварь его была немногочисленна и скромна, так что не казалась ни бедной, ни богатой. Не премину упомянуть также об одном обстоятельстве, хотя некоторым читателям оно покажется, наверно, незначительным: несмотря на то что он был видным римским всадником и довольно щедро приглашал к себе в гости представителей разных сословий, по расчетной книге его я знаю, что на месячные расходы он определял обычно не более 3 тыс. сестерциев. И утверждаю я это не по слухам, но по личному опыту, ибо, как друг, часто бывал причастен к его домашним заботам.

14. За трапезой его никто не слыхивал иного увеселения, кроме голоса чтеца, который кажется мне самым приятным развлечением. Ни одно застолье его не обходилось без какого-нибудь чтения, так что сотрапезники наслаждались и душой, и телом; а приглашал он тех гостей, чьи вкусы совпадали с его собственными.

Ничего не изменил он в своих ежедневных привычках и образе жизни и тогда, когда состояние его значительно увеличилось. Не слишком блистая при 2 млн. сестерциев, полученных от отца, не стал он роскошествовать сверх обыкновения и при 10 млн., придерживаясь в обоих случаях одного потолка. Не заводил он ни садов, ни пригородных дач, ни дорогих приморских вилл, имея в Италии всего две сельские усадьбы — Арретинскую и Номентанскую. Весь его денежный доход поступал от владений в Эпире и Риме. Отсюда видно, что деньги он тратил, как правило, не столько широко, сколько разумно.

15. Он никогда не лгал и не переносил лжи. Вообще любезность его не лишена была строгости, а суровость — снисходительности, так что трудно было понять, любят ли его друзья или, скорее, уважают. На просьбы отвечал он осторожно, полагая, что не щедрый, а легкомысленный обещает то, что не может исполнить. Дав же согласие, так старательно его соблюдал, словно занимался не чужим делом, а своим собственным. Взятыми на себя поручениями он не тяготился, связывая с ними свою добрую славу, которая была ему всего дороже. Вот почему занимался он делами и обоих Цицеронов, и Катона, и Кв. Гортензия, и Авла Торквата, а также многих римских всадников. Отсюда понятно, что государственных дел он избегал не по лености, но по убеждению.

16. Я не могу привести лучшего доказательства его высоких человеческих качеств, чем сославшись на то, что в юности он был милее всех старому Сулле, в старости — молодому М. Бруту, а со сверстниками своими Кв. Гортензием и М. Цицероном прожил так, что трудно было бы рассудить, с каким возрастом ладил он лучше всего. Впрочем, особенно любил его Цицерон, которому даже брат Квинт не был дороже и ближе Аттика. Об этом свидетельствуют не только изданные книги Цицерона, где он сам признается в этом, но и 16 томов писем к Аттику, написанных в период от консульства Цицерона до его последних лет. Кто их прочтет, тому не понадобится историческое повествование о тех временах [295] . В них так подробно описаны политические страсти вождей, развращенность военачальников и перемены, происходившие в государстве, что все становится ясным. По ним легко можно понять, что мудрость есть некое божественное откровение, ибо Цицерон предсказал не только то, что случилось при его жизни, но пророчески предугадал и то, что происходит сейчас.

17. Нужно ли много говорить о семейных добродетелях Аттика, если я сам слышал на похоронах его матери, умершей в 90-летнем возрасте, когда ему самому было 67 лет, как он с гордостью говорил, что ни разу не был с нею в размолвке и никогда не ссорился с сестрою, приходившейся ему почти ровесницей. Это значит, что либо между ними не было никаких обид, либо он очень снисходительно относился к своим близким, почитая за грех сердиться на тех, кого положено любить. Такое поведение его основывалось не только на характере, от которого все мы зависим, но и на убеждении. Ибо, знакомясь с учениями великих философов, он усваивал их не тщеславия ради, но для того, чтобы следовать им в жизни [296] .

18. Кроме того, он рьяно подражал нравам предков и был любителем старины, которую он тщательно изучил и описал в книге, посвященной порядку магистратур. Нет такого закона, или мирного договора, или войны, или славного подвига римского народа, которые бы не отмечались здесь в свой срок. В конце книги он поместил семейные родословия, требующие большого труда и позволяющие нам познакомиться с происхождением знаменитых мужей. Та же тема разработана им отдельно в других книгах, где по просьбе М. Брута перечислены все члены семейства Юниев от его начала до последних лет и отмечено по порядку, кто от кого родился, когда и какие магистратуры занимал. Точно так же по желанию Клавдия Марцелла представлена в них родословная Марцеллов, а по просьбе Корнелия Сципиона и Фабия Максима — генеалогия Фабиев и Эмилиев. Нет чтения более приятного для тех, кто увлекается изучением великих людей. Занимался он немного и поэзией — пожалуй, лишь для того, чтобы вкусить прелести стихотворства. Так, например, он воспевал в стихах граждан, превзошедших всех прочих римлян величием своих подвигов или высокими званиями, излагая под изображением каждого все их деяния и должности в 4–5 строках [297] . И еще у него есть одна книга о консульстве Цицерона, написанная по-гречески.

19. Рассказ мой, доведенный до этого места, был обнародован при жизни Аттика. А теперь, пережив его по воле рока, продолжу повествование дальше [298] и наглядными примерами постараюсь, по мере сил, убедить читателей, что именно нрав человека, как было замечено выше, определяет его судьбу. Так, например, мой герой, удовлетворявшийся званием всадника, в котором он родился, сделался родственником императора, сына Божественного, дружбу которого он приобрел еще до этого ничем иным, как своим утонченным образом жизни, завоевавшим ему ранее симпатии других столпов государства — не менее достойных, но менее удачливых, чем Цезарь. Ведь последнему выпало на долю такое счастье, словно судьба вручила ему все, отнятое сначала у других, одарив его тем, чего до сих пор не мог добиться ни один римский гражданин. Итак, у Аттика родилась внучка от Агриппы, за которого он выдал свою дочь-девицу. Этого едва годовалого ребенка Цезарь обручил с Тиб. Клавдием Нероном, сыном Друзиллы, своим пасынком. Такого рода союз упрочил их дружбу и сделал ее более тесной [299] .

20. Впрочем, и до этой помолвки Цезарь, находясь вне Рима и отправляя письма кому-нибудь из близких, никогда не оставлял без весточки Аттика, сообщая ему о своих занятиях, о прочитанных интересных книгах, о том, где и сколько времени он пробудет; мало того, даже когда он был в городе, но из-за нескончаемых дел не мог наслаждаться обществом Аттика столько, сколько ему хотелось, ни один день не проходил впустую без того, чтобы он не написал ему, то задавая какой-либо вопрос из истории, то ставя перед ним какую-нибудь поэтическую задачу и тут же шутливо выманивая его обстоятельные ответы. Благодаря этой переписке Цезарь по совету Аттика распорядился восстановить храм Юпитера Феретрийского на Капитолии, основанный Ромулом, который вследствие ветхости и запустения медленно разрушался под дырявой крышей. Не менее усердно снабжал Аттика письмами при разлуке и М. Антоний, постоянно славший ему вести о своих делах и заботах из самых отдаленных стран. Оценить это обстоятельство по заслугам может лишь тот, кто способен понять, сколько ума требуется для того, чтобы поддерживать добрые отношения с людьми, разделенными на самом высоком поприще не просто соперничеством, но той ожесточенной распрей, которая неизбежно должна была возникнуть между Цезарем и Антонием, поскольку, каждый из них стремился первенствовать не только в Риме, но и во всем мире [300] .

21. Так прожил он 77 лет до глубокой старости, увеличивая не только достоинство свое, но также дружеские связи и благосостояние, ибо многие оставляли ему наследство по одной единственной причине — ради его благородства. А здоровье его было настолько превосходно, что в течение 30 лет ему вовсе не приходилось лечиться. Вдруг обнаружилась болезнь, на которую сначала ни он сам, ни врачи не обратили внимания. Последние сочли, что у него запор, против которого имелись простые и действенные средства. Три месяца Аттик прожил без особых неприятностей, не считая тех, что происходили от лечения. Но внезапно болезнь со всей силой устремилась в низ живота, так что под конец в паху выступили гнойные язвы. Еще прежде, чем это случилось, Аттик, чувствуя, что боль с каждым днем усиливается и жар возрастает, приказал вызвать к себе зятя Агриппу и вместе с ним — Л. Корнелия Бальба и Секста Педуцея [301] . Когда они пришли, он, приподнявшись на локте, сказал: «Нечего много говорить о том, сколь усердно и основательно заботился я ныне о моем здоровье — вы сами тому свидетели. Усилия эти, надеюсь, доказали, что я перепробовал все возможные способы излечения и теперь мне остается придумать собственное средство. Не хочу скрыть от вас, что не намерен более кормить свою болезнь. Ведь пищею, принятой в эти дни, я продлевал жизнь, усиливая страдания без надежды на спасение. Итак, прошу вас, во-первых, одобрить мое решение, во-вторых — не пытаться понапрасну отговорить меня от него».

22. Все это он произнес таким спокойным голосом и с таким безмятежным видом, словно не из жизни уходил, а переезжал из дома в дом. Когда же Агриппа, плача и целуя его, стал просить и умолять чтобы он не торопил добровольно того, на что обрекает нас природа, но поберегся ради себя самого и своих близких в надежде переждать беду и на сей раз, то Аттик превозмог мольбы зятя упорным молчанием. И вот после двухдневного воздержания от пищи лихорадка вдруг спала, и больному стало легче. Тем не менее, от решения своего он не отступился и на пятый день после того, как принял его, скончался. Произошло это накануне апрельских календ, в консульство Гн. Домиция и Г. Сосия [302] . Погребальные носилки вынесли из дома, как он велел, — без всякой похоронной пышности; сопровождали их все почтенные люди при большом стечении простого народа. Похоронен он при Аппиевой дороге, у пятого милевого столба, в гробнице дяди его Кв. Цецилия [303] .

Книга Непота открывается жизнеописаниями знаменитых афинян, живших в самое славное столетие греческой истории. На их веку сильнейшими государствами Эллады считались Афины и Спарта, в устройстве которых воплощались две противоположные политические системы греческого мира: демократия — власть народа, и олигархия — господство немногих. Как видные граждане Афин герои Непота были активными участниками истории становления афинской демократии, современниками ее расцвета. Как полководцы они возглавляли сражения двух великих войн V столетия: старшее поколение (Мильтиад, Фемистокл, Аристид, Кимон) участвовало в пятидесятилетней борьбе с персами (500–449 гг.), младшее (Алкивиад, Фрасибул) — в отчаянной схватке со Спартой, продолжавшейся, в соответствии древними пророчества, трижды девять лет (431–404 гг.). Почти все афинские военачальники V в. были не только военными командирами, но и государственными мужами, лидерами политических группировок; военная или гражданская специализация вождей народа была в те времена не в моде. Поэтому, ставя перед собой цель ввести неподготовленного читателя в курс дела, представляя ему фигуры непотовых героев на фоне их исторического времени и места, мы должны, во-первых, познакомить его с общим ходом военных событий той эпохи, во-вторых, обрисовать Афинское государство V в. до н. э. в двух его главных ипостасях: как блистательную, неповторимую афинскую демократию, руководимую вождями-аристократами, и как великую Афинскую морскую Державу, претендовавшую на роль гегемона (владыки) Эллады. Начнем наш очерк, как говорили древние, «от яйца».