Чтение онлайн

Пробежав по взлетной дорожке едва сотню метров, наша воздушная сороконожка сильным рывком оторвалась от земли и, тонко запев четырьмя моторами, начала быстро набирать высоту. В момент рывка я услышал свист, доносящийся снаружи, и увидел сквозь маленькое окошко кабины огненную струю, выбивающуюся из-под самолета.

"Стартовые ракеты, - догадался я, - или вспомогательные реактивные двигатели".

Вместо сильного рева моторов слышалось тонкое комариное пение.

Приглядевшись к пульту пилота, я обнаружил, что моторы были не реактивные и не поршневые, а электрические и с автоматической регулировкой. Очевидно, и сюда проникли уже новые аккумуляторы, и здесь они тоже проходили свое испытание. Зря я упрекал "провинцию" в отсталости!

"Может быть, мы летим на энергии лунного притяжения, - подумал я.
– С точки зрения электриков, это, возможно, и не столь существенно, а так, с непривычки, все-таки чудно."

В кабине пилота было тепло, и он пригласил меня к себе погреться, но мне не было холодно в моем полярном обмундировании, а в кабине пилота было не очень просторно. Там имелось всего одно место. Штурмана на самолете не было, его функции выполняли приборы, работающие автоматически. Машина шла по сигналам радиомаяков и без вмешательства пилота, он только следил за картой и силуэтом местности на экране путевого локатора.

В пути пилот угощал меня свежими яблоками.

– Наши, - заметил он, - заполярные. И что удивительно - растут прямо под открытым небом.

"Ну, кажется, - подумал я, - все полярники - отчаянные фантазеры. Но фантазируют они удивительно однообразно!"

Я посмотрел на яблоко. Это был румяный плод средней величины, твердый на ощупь и очень сочный, как я убедился, когда его надкусил. Вкус был приятный, во рту было свежо и покалывало, как это бывает, когда пьешь газированный сок.

– Теперь такие сады, - сказал пилот, - на каждой зимовке закладывают.

– И в Капризной есть?
– спросил я.

– И в Капризной, - не моргнув глазом, - отвечал пилот.

"Ну, хорошо, - подумал я, - скоро я буду иметь возможность проверить, что у полярников называется шуткой и что это было за яблоко, которое я съел. Может быть, это традиционный "розыгрыш", которому подвергают каждого новичка?"

Ровно через полтора часа полета, взглянув на приборы, пилот перевел машину на снижение.

Я с интересом ожидал, как эта гусеница будет садиться на свои тридцать две ножки.

Но летчик вдруг покачал головой и, нажав какую-то кнопку, вышел из кабины.

– Поземка!
– объяснил он.

Пока наш самолет спокойно рассекал морозный воздух, на земле, оказывается, разыгралась настоящая метель.

Тяжелая машина описывала широкие круги над тундрой. Я посмотрел в окошко. При бледном свете тянутой серой кисеей Луны были видны белесые массы, перемещающиеся поперек движения самолета. Это были волны снега, гонимые ветром со страшной силой.

– Ну и что же?
– спросил я.
– Ведь самолет оборудован для посадки в любых условиях! За чем же остановка?

– Самолет-то сядет, - сказал летчик.
– Но...
– он посмотрел на меня с сожалением.
– Я не имею права садиться в такую погоду с пассажиром на борту. Инструкция запрещает.

Я с удивлением взглянул на летчика.

– Не можем подвергать опасности жизнь пассажира. Ведь это не груз, а человек, - объяснил пилот.

– Но если я не возражаю?

– Все равно, - пилот категорически качнул головой.
– Правила на этот счет очень твердые.

– Что же делать?
– спросил я.

– Возвращаться в Загорянск, - ответил пилот. По тону его голоса чувствовалось, что эта мысль не вызывала в нем особенного энтузиазма.

Я заявил, что он может делать, что угодно, но я не полечу обратно.

– Тогда...
– пилот покосился на крючок, на котором висел брезентовый ранец, - остается только один выход.

– Прыгать с парашютом? Вы считаете, что спуск парашюте не более рискован для пассажира, чем посадка в самолете?

– Абсолютно безопасно, - поспешил успокоить меня пилот.
– Раскрывается автоматически. Скорость приземления такая же, как в лифте.

– Ну, хоть, по крайней мере, это интереснее, чем обычный спуск, - сказал я.
– Я не возражаю.

Пилот облегченно вздохнул. Видимо, перспектива посадки в метель этой горы ящиков и бочек вместе с пассажиром ему на самом деле не улыбалась.

Но вдруг он помрачнел.

– А как состояние вашего здоровья?
– тревожно спросил он.
– Инструкция, знаете, на этот счет очень строга. Прыжок с парашютом допускается только в аварийных случаях.

– Не беспокойтесь, - прервал его я.
– Прыгать приходилось. Вот даже значок парашютиста, видите? Вообще вы имеете дело не с новичком на воздушном транспорте.

Я немного гордился своим значком парашютиста и специально прицепил его к пиджаку на время перелета. Но и человеческая слабость, оказывается, иной раз может пойти на пользу. ,

Пилот подвел меня к люку в полу кабины и, пока самолет описывал очередной круг, принялся объяснять мне, что я должен делать.

Он тщательно проверил, как я подогнал лямки парашюта, подтянул одну пряжку и поставил меня на крышку люка. Я попросил выбросить меня поточнее. Пилот заверил, что сбросит меня с точностью, с какой конверт опускают в почтовый ящик. Тем не менее он настоял, чтобы я надел на себя рюкзак с аварийным запасом продовольствия, и пристегнул к моему поясу лыжи.

– На всякий случай, - пояснил он. В ответ я мог только пожать плечами. Видимо, этого требовала инструкция, а раз так, спорить было нечего.

Оглядев меня со всех сторон, пилот подошел к стене, где виднелась ручка, похожая на рукоятку тормозного крана в поезде. Он взялся за ручку, и я почувствовал, что пол подо мной проваливается. В следующее мгновение я уже летел к земле.

XIV

14

Морозный воздух охватил меня. Летающая гусеница вывернулась откуда-то сбоку, показала свое колесатое пузо, качнула крыльями и исчезла.

Тьма была прозрачная, словно сотканная из лунного света. Но по мере приближения к земле кисейная муть становилась все гуще.

Сначала я окунулся в то, что мне сверху казалось серой рекой и что было на самом деле струящимся по равнине снегом. Я погрузился в эти струи по шею, снег стал бить мне в лицо, затем я почувствовал под ногами упругое поддающееся дно: это была земля.

... Светлый ореол просвечивал сквозь белую муть неподалеку от меня и выше моей головы. В косых струях снега световое пятно расплывалось, вытягивалось, трепетало, как флаг. От светлого пятна книзу шла узкая тень, в которой я, подойдя ближе, признал столб. Все вместе представляло собой фонарь.