Чтение онлайн

слушала молча ее.

У мамы своей,

у юноши,

не знающего, как быть,

растения разные южные

просила ока объяснить.

Она верещала,

баловалась,

спросила, что значит «харчо»,

и очередь улыбалась

смущенно и хорошо.

Женщина в тень отодвинулась

с неловкой своей бедой,

но вся она будто вымылась

глубокой и ясной водой.

Ветки рассеянно трогая,

стояла в осенней листве.

Пробилась улыбка добрая

на бледном ее лице.

Сказала девочка матери:

— Пойдем-ка лучше пешком.

Дал ей конфету мятную

старик с витым посошком.

Женщина,

скрытая ветками,

стояла одна в полумгле...

Руками

махая

весело,

девочка шла по земле.

1956

* * *

Ты плачешь, бедная, ты плачешь,

и плачешь, верно, оттого,

что ничего собой не значишь

и что не любишь никого.

Когда целую твою руку

и говорю о пустяках,

какую чувствую я муку

во влажных теплых перстеньках!

На картах весело гадаешь,

дразня, сережками бренчишь,

но всей собою ты рыдаешь,

но всей собою ты кричишь.

И прорвались твои рыданья,

– и я увидел в первый раз

незащищенное страданье

твоих невыдепжавших глаз...

1956

* * *

И. Тарба

Я груши грыз,

шатался,

вольничал,

купался в море поутру,

в рубашке пестрой,

в шляпе войлочной

пил на базаре «хванчкару».

Я ездил с женщиною маленькой,

ей летний отдых разрушал,

под олеандрами и мальвами

ее собою раздражал.

Брели художники с палитрами,

орал мацонщик на заре,

и скрипки вечером пиликали

в том ресторане на горе.

Потом дорога билась, прядала,

скрипела галькой невпопад,

взвивалась,

дыбилась

и падала

с гудящих гор,

как водопад.

И в тихом утреннем селении,

оставив сена вороха,

нам открывал старик серебряный

играющие ворота.

Потом нас за руки цепляли там,

и все ходило ходуном,

лоснясь хрустящими цыплятами,

мерцая сумрачным вином.

Я брал светящиеся персики

и рог пустой на стол бросал

и с непонятными мне песнями

по-русски плакал и плясал.

И, с чуть дрожащей ниткой жемчуга,

пугливо голову склон я,

смотрела маленькая женщина

на незнакомого меня.

Потом мы снова,

снова ехали

среди платанов и плюща,

треща зелеными орехами

и море взглядами ища.

Сжимал я губы побелевшие.

Щемило,

плакало в груди,

и наступало побережие,

и море было впереди.

1956

* * *

Работа давняя кончается,

а все никак она не кончится.

Что я хотел —

не получается,

и мне уже другого хочется.

Пишу я бледными чернилами,

брожу с травинкою в зубах,

швыряюсь грушами червивыми

в чрезмерно бдительных собак.

Батумский порт с большими крапами,

дымясь, чернеет вдалеке,

а я лежу,

играю крабами

на влажном утреннем песке.

В руках у мальчиков хрусталятся,

как брошки женские, рачки...

Плыву с щемящею усталостью,

прикрыв спокойные зрачки.

И в давней,

давней нерешенности,

гдо столько скомкано и спутано,

во всем —

печаль незавершенности

и тяга к новому и смутному.

1956

* * *

по ягоды

Три женщины и две девчонки куцых

да я...

Летел набитый сеном кузов

среди полей, шумящих широко.

И, глядя на мелькание косилок,

коней,

колосьев,

кепок

и косынок,

мы доставали булки из корзинок

и пили молодое молоко.

Из-под колес взметались перепелки,

трещали, оглушая перепонки.

Мир трепыхался, зеленел, галдел.

Лежал я в сене, опершись на локоть,

задумчиво разламывая ломоть,

не говорил, а слушал и глядел.

Мальчишки у ручья швыряли камни,

и солнце распалившееся жгло,

но облака накапливали капли,

ворочались, дышали тяжело.