Чтение онлайн

Трэвису пришлось сказать ему, что у меня рыжие волосы?

Одежда, которая не сочетается по цвету… Он ошибается, подбирая цвета. Ему пришлось спросить о цвете моих волос…

– Исайя, ты дальтоник?

Он смущенно улыбается…

– Да.

Как я могла не знать об этом? Неужели я пропустила что-то в его медицинской карте?

Теперь многое становится понятным. Он неправильно подбирает носки. Его одежда не сочетается по цветам. Меня пронзает чувство вины: я нагрубила, сказав, что он одевается так, словно ему все равно. На самом деле он просто не понимает, когда вещи не подходят друг к другу!

– Не то чтобы я видел мир черно-белым, – продолжает Исайя. – Это называется протанопия [13] . У меня проблемы с восприятием красного цвета. Я вижу его как зеленый. По крайней мере, так мне говорят.

Конечно, я знаю, что такое протанопия, дальтонизм. Это означает, что у Исайи отсутствуют или повреждены длинноволновые колбочки, из-за чего он не может различать оттенки красного. Оранжевые и теплые коричневые тона также кажутся ему оттенками зеленого или синего.

– Ты запомнил цвет моих волос?

– Да, – сдержанно улыбается он. Я никогда не слышала, чтобы этот самоуверенный шорт-стоп был так смущен. – В тот день, когда мы познакомились в туалете, я не смог определить цвет твоих волос. По большей части я отличаю только блондинок и брюнеток, поэтому и спросил Коди, какого цвета твои волосы, и он сказал, что это оберн. Кеннеди Кей Оберн. – Его взгляд скользит по моим волосам, и он нежно накручивает прядь на палец. – Никто больше не может быть Кеннеди Кей Оберн.

Это вовсе не так, но я солгу, если скажу, что от этих слов мое якобы холодное сердце не потеплело.

Подняв глаза, я наблюдаю за этим мужчиной, который слишком много улыбается и помнит цвет моих волос. Он совсем не такой, как я ожидала.

Его рука скользит от кончиков моих волос к локтю. Я невольно вздрагиваю, но только потому, что его прикосновение теплое, и это неожиданно, а не из-за того, что мне не понравилось. Тем не менее он мгновенно убирает руку.

– Прости.

Отлично.

Он, как и Коннор, быстро поймет, что со мной что-то сильно не так.

Мои щеки пылают, и я перевожу взгляд на стенд с зубными щетками, надеясь скрыть румянец.

– Кенни, можно тебя кое о чем спросить?

Нет.

– Мне нравится мягкая щетина. Видишь те, что с мягкой щетиной?

– Кеннеди.

Я осторожно встречаюсь с ним взглядом. Его лицо выражает крайнюю степень беспокойства.

В конце концов он поймет, что, хотя мне почти тридцать, физические прикосновения иногда кажутся неприятными. Он думает, что я ему нравлюсь, но это скоро пройдет. Так будет лучше. Его представления о той, на ком он женился, развеются, как только Исайя узнает, какая я на самом деле.

– Могу я тебя кое о чем спросить? – повторяет он.

– Можешь.

Исайя говорит очень осторожно:

– Кто-нибудь прикасался к тебе так, как тебе не нравилось?

– Нет, – быстро успокаиваю я его. – Нет, дело не в этом.

– Я просто не хочу, чтобы ты чувствовала дискомфорт, но иногда мне кажется, что ты испытываешь его из-за меня.

Может, стоит расставить все точки над i? Будет гораздо лучше, если он избавится от чувств, которые, как ему кажется, Исайя ко мне испытывает.

Я быстро переключаю все внимание на него в надежде запомнить этот блеск в глазах, прежде чем он исчезнет навсегда.

– Дело не в том, что ко мне прикасались так, как мне не нравилось. Дело в том, что ко мне вообще никогда по-настоящему не прикасались.

У меня покраснели щеки? Они стали такими горячими.

– Не понимаю.

– Я, эм… – Сухость в горле мешает говорить. – Кажется, впервые меня обняли в колледже.

Его карие глаза расширяются. Ну, началось! Это должно очень быстро развеять чувства, которые он испытывает.

– Меня воспитывали совсем не так, как тебя. Я провела детство в одиночестве, изолированная от всего мира. Меня растили няни, а когда я подросла, отправили в школу-интернат. Знаю, это душещипательная история ребенка из богатой семьи. – Я неловко усмехаюсь. – Я видела родителей только на праздниках и общественных мероприятиях. Пока не стала старше, я не осознавала, что объятия и прикосновения – это обычное дело. Знаю, это странно, и я сама странная, но я работаю над этим. Когда ты прикасаешься ко мне, это просто непривычно.

И вот, стоя в аптеке в центре Атланты, я наблюдаю за тем, как исчезает влюбленность Исайи Родеза. Он ничего не говорит, просто изучает мое лицо, а потом наконец спрашивает:

– Ты хочешь, чтобы к тебе прикасались?

Я моргаю. Он точно хотел сказать именно это? Не «теперь понятно, почему ты такая фригидная сучка»?

Хочу ли я, чтобы ко мне прикоснулись? Меня никогда не спрашивали об этом. Я отвечаю шепотом:

– Да.

– Я?

– Да.

Исайя слегка, но искренне улыбается:

– Хорошо.

Он тут же поворачивается к стенду с зубными щетками, как будто только что не узнал, что я ненормальная.

– Те, что с мягкой щетиной, здесь. – Он указывает на правый верхний угол.

И это все? Весь разговор?

– Какой твой любимый цвет?

Да, кажется, об этом и шла речь.

– Мне нравятся нейтральные тона. Черный. Белый. Бежевый.

– Я не собираюсь покупать тебе бежевую зубную щетку. Ты видишь все цвета спектра и выбираешь бежевый? Ну же, Кенни!

Я рассматриваю щетки, и на моем лице появляется улыбка.

– Может быть, фиолетовая? – Приподнимаясь на цыпочки, я пытаюсь достать фиолетовую зубную щетку со второго ряда сверху.

Я не могу дотянуться туда даже в своих кедах на платформе, и Исайя слегка нависает надо мной, чтобы ее взять. Я замечаю, что он старается не касаться меня ни одной частью своего тела. Пожалуй, такое мне не нравится.

– Эта? – спрашивает он, указывая на щетку, к которой я тянулась.

– Да.

Исайя снимает ее с полки.