Чтение онлайн

Пройдя дальше, они встретили на пути ещё несколько предметов, которые показались им знакомыми: модели дома графа Эгиса в Иннмэн-Пике и жёлтого локомотива, уменьшенные в восемь раз, глиняные фигурки котят, собак, мышей, кобылы Джуди, маленькие тряпичные куклы, изображавшие Даскина, Сару, Старину Арни, графа Эгиса и даже саму Лизбет в детстве. Была и ещё одна фигурка, с мрачным, не знакомым Даскину лицом.

— А это кто? — спросил он.

— Это мой отец. Он пропал давным-давно. Лизбет поджала губы.

— С тех пор ты его не видела?

— Нет. «Нет, Кэти, — скажет старичок. — Я не могу любить тебя, ты ещё хуже, чем мой братец».

Некоторое время они шли в молчании. Потом Даскин не выдержал и спросил:

— Лизбет, ты понимаешь, что эту комнату создала ты?

— Я? Нет, не понимаю. Даскин взглянул ей в глаза.

— Посмотри! Ведь это все сотворила ты, все эти вещи! Посмотри на кукол, на повозку, на сердечки по углам. Это ведь то же самое, что и статуи, изображающие Сару, графа Эгиса, меня. Неужели ты думаешь, что их изваяли анархисты? Они держали тебя в темноте, потому что хотят, чтобы мир был соткан из мрака. Они дали тебе книгу «Грозовой перевал», чтобы научить тебя отчаянию, но в этом зале, которого не видела даже ты сама, ты сотворила свет!

Лизбет устремила взгляд к небесно-голубому куполу. Её глаза тоже были небесно-голубыми, призрачными, загадочными, огромными.

— Я не могла сотворить все это, — испуганно проговорила она. — Тут слишком красиво, а во мне нет красоты.

— Как ты можешь судить об этом? О, Лизбет, да разве ты не видишь, какие у тебя чудесные глаза? Нет, ты, ты создала все это! А если бы у тебя не было сердца, ты бы ни за что не сумела этого создать.

— Я не могла, — проговорила она дрожащими губами. На глаза её набежали слезы. — Меня держали в темноте, потому что я плохо себя вела. У меня отняли все хорошее. И если бы я была хорошая, он бы не утащил меня!

Она задрожала с головы до ног, зубы её застучали.

— О ком ты?

— Я… — Она закрыла ладонями лицо. — Глаза у той статуи! Если это был не Картер…

Она стала задыхаться, хватать ртом воздух. Даскин сжал её руку.

— Кто это был? Чьё лицо было у статуи? Лизбет закрыла глаза.

— Я вижу Картера. Я вижу Картера! Но за его лицом прячется кто-то другой! Я не хочу смотреть!

— Ты должна понять, кто это, — решительно проговорил Даскин, хотя настроение Лизбет и пугало его. — Я здесь, с тобой. Чьё это лицо?

Она взвыла по-звериному и отчаянно, хрипло вскричала:

— Папа! Это был папа! Это он отдал меня им! Он меня отдал! Почему он отдал меня? Это был папа! Это был папа!

А потом она расплакалась, разрыдалась так горько — Даскин никогда в жизни не видел, чтобы кто-то так горько плакал. Это был крик души, тёмная, глубочайшая тоска, рождённая одиночеством и предательством. Она бросилась в его объятия и плакала до изнеможения, а он только обнимал её и гладил её золотистые волосы. Но почему-то Даскин решил, что это очистительные, целительные слезы.

Выплакавшись, Лизбет смущённо отстранилась.

— Ты, наверное, презираешь меня за мою слабость.

— Я восхищаюсь тобой, — торопливо проговорил Даскин. — Я не знал более сильного человека. Тебя предал отец, но все это время ты сражалась с врагами — одна, не имея ни помощи, ни надежды на спасение, в темноте, ты сражалась с ними. И им не удалось побороть твой дух, сломить тебя.

— Но зачем он сделал это? Зачем мой отец отдал меня анархистам? Неужели я для него ничего не значила?

— Нет. Не думай так. Нам не дано знать, что побудило его к такому поступку. Моя мать тоже совершала ужасные поступки. Люди становятся дурными не сразу, а постепенно, шаг за шагом. И все же, каковы бы ни были причины его поступка и независимо от того, сделал он это под чьим-то влиянием, или его одурманили, или он просто лишился рассудка, — ты сама тут совершенно ни при чем. И ни в чем не виновата.

Потом Лизбет уснула посреди мягких игрушек и кукол, а Даскин стерёг её сон. Только здесь Даскин наконец мог рассмотреть Лизбет при свете дня, и пока она спала, он не спускал с неё глаз. Пусть её лицо покраснело от слез — она все равно была дивно хороша собой. Растрёпанные волосы обрамляли голову и плечи и отливали золотистым блеском. Дерзко вздёрнутый подбородок, маленькие, нежные, неулыбчивые губы… Но больше всего Даскина привлекал в Лизбет её мятежный дух, родственный ему. Правда, в этом он сам бы себе не осмелился признаться, потому что взрывы её эмоций пугали его, он боялся и её ранимости, и её могущества. Он думал о том, какой станет Лизбет, оказавшись в уютной гостиной, когда она будет сидеть и безмятежно пить чай, и её роскошные волосы будут уложены в красивую причёску по последней моде? Неужели и тогда она останется неприрученной, дикой, останется свечой, готовой вспыхнуть, как только её поднесут к пламени?

Проснувшись, Лизбет улыбнулась — печально и радостно одновременно.

— И правда, какая красивая комната. «Завтра это все покажется мне сном. Я не смогу поверить в то, что видела, к чему прикасалась, что снова говорила с тобой».

— Неужели ты заучила наизусть «Грозовой перевал» от корки до корки? — спросил Даскин.

— Почти всю книгу, хотя любимые места помню лучше, — ответила Лизбет и села. — Я её перечитывала столько раз все эти годы и разыгрывала по ролям. Кроме этой книги, мне не с кем было поговорить.

— Должен признаться, что к стыду своему, я её не читал, — сказал Даскин. — А вот Сара наверняка читала. Лизбет изумлённо взглянула на него.

— Не читал? А я думала, эту книгу читали все. — Признание Даскина её явно смутило. Помолчав, она сказала: — Это история любви.

— Судя по тому, что слышал, мне трудно в это поверить, — отозвался Даскин. — По-моему, это история мести.

— О нет! Это на самом деле история любви, потому что любовь — это предательство и боль.

— И ты веришь в это?

Лизбет смотрела на Даскина. Глаза её вдруг растерянно забегали.

— Так меня любит Человек в Чёрном. Даскин покачнулся, как от удара.

— Так вы… любовники?

— Любовники? — Лизбет рассмеялась. — О нет. Мы с ним — как Кэти и Хитклифф. Он относится ко мне как к дочери. Дарит мне по двенадцать свечек. Заботится обо мне.

— И тебе хочется именно такой любви?

— Мне… Но просто другой любви я не знала.

— Когда мы вернёмся в Эвенмер, ты будешь свободна и сможешь сама выбирать, как жить.

— И я смогу жить в старом доме в Иннмэн-Пике, с Сарой и графом Эгисом?

— Сара там больше не живёт, но ты могла бы, как и она, жить во Внутренних Покоях. Лизбет задумалась.

— И мне можно будет держать мышку? Даскин рассмеялся:

— Мышку? Мы раздобудем тебе щенка! Глаза Лизбет озарились радостью.

— Я не видела щенков… так давно!

Они пошли дальше по залу. Куда — это было ведомо только Лизбет. Обернувшись к Даскину, она смущённо спросила:

— Если эта комната — творение моего разума… то я — ребёнок? Ты так думаешь?