Чтение онлайн

Так они и делали. Несколько раз в неделю, когда мы проводили ночи со своими полиаморными партнёрами, Жиль и Мортен встречались в восемь утра, возвращаясь каждый в свой дом и потихоньку улыбались или подмигивали друг другу. Только они знали — откуда и куда они идут.

Большую часть времени мы проводили в пузыре, наполненном любовью. Проводили вечера вместе, обнимаясь на диване. Ночи на гламурных вечеринках. Ужины со свободно мыслящими друзьями. Катались целыми днями на коньках, скользя по катку, держась за руки вчетвером.

Но огромное количество энергии уходило на Елену. Её эмоции были очень переменчивы. Когда она была в духе, мы все оживлялись. Мы ходили на вечеринки, за покупками, ходили в кино, чтоб танцевать и подпевать во весь голос Mamma Mia. Она становилась душой и жизнью вечера. Но когда она была не в настроении, это дорого обходилось всем нам. Елена страдала от пост-травматического синдрома… это значило, что её путь был не прост и таким же становился наш. От того, что нам приходилось в растерянности буквально поднимать её с пола, до того, что мы провели два часа, пытаясь выманить её из кровати на рождественский обед. Елена была актрисой и певицей. Очень хорошей. Он она годами не работала. Она говорила: “Я была на прослушивании”. Или… “Я поучаствовала в музыкальном видео”. Или… “они хотят, чтоб я пела в их группе”.

Каждый раз мы аплодировали. Может быть, в этот раз всё сложится. Может быть, в этот раз это сделает её счастливой. Может быть, это поворотный пункт в её депрессии.

Самосаботаж был елениным способом привязывать к себе людей. Она нуждалась в спасении. И превращение в жертву было её извинением на любой случай. Как и моим. Предчувствие потери моих обоих партнёров отбрасывало меня к детской травме брошенности и отверженности. Мы по очереди играли жертву и преследователя, в то время как Мортен с Жилем были спасителями. Когда мы не играли в жертву и преследователя, мы были друзьями. Наша четвёрка нормально взаимодействовала. Мы вместе ходили по музеям, вместе смотрели фильмы и вместе ели. Мы были похожи на семью.

Но по мере того, как шли месяцы, становилось всё более и более очевидно, что наши отношения несбалансированы. Изначальная страсть продолжалась. И чем дольше мы были с нашими новыми партнёрами, тем меньше мы оказывались способны быть со своими супругами. И это всё ещё было волшебным. Воображая отношения, в которых можно сохранить своего мужа в качестве лучшего друга и периодического сексуального партнёра и в то же время погрузиться в новую любовь, мы сохраняли надежду на то, что это заработает, прошлое и будущее переплетутся между собой. Прошлые и нынешние любови сольются в одну семью (по нашему собственному выбору).

У каждой семьи есть недостатки. Но семьи связаны кровью. А мы… мы не были.

Наши с Еленой недостатки сталкивались. Настолько сильно, что именно мы чаще всего ходили на семейную терапию. Не однажды, а раз десять мы застревали на “правильности” наших точек зрения (довольно большая трата времени и сил просто для того, чтоб попытаться убедить другого человека в том, что ты прав).

Эта ситуация была краеугольным камнем наших отношений. Но, как и в любой истории, это только моя точка зрения. У Елены была своя история.

Её история о нас.

Её история о происходящем.

И её история о прошлом.

Но рассказывать их — ей.

Делится с моей со-женой

— Мне нравится идея коммуны, — сказала Елена, прихлёбывая из бокала белый совиньон. — Я всегда жила с множеством братьев и сестёр, а Мортен всегда думал, что двое — слишком маленькая команда для родительства.

Мы сделали перерыв в распитии дорогого вина, чтоб вместе помечтать вслух. И обнаружили, что разделяем эту страсть.

— Я никогда не жила с братьями или сёстрами. Я проводила большую часть времени сама по себе. Думаю, именно поэтому мне нравится идея коммуны.

— Ой. У меня никогда не было собственной комнаты. На что это похоже?

­— Похоже на то, что не приходится ничем делиться, — засмеялась я в ответ. — Совсем не так, как сейчас.

Елена была в моей шёлковой блузке, которую она взяла без спроса. Справедливости ради замечу, что она отдала мне половину своего гардероба, так как считала, что мне она подойдёт лучше. Мой гардероб ей не нравился (и она даже выбросила несколько вещей). Но меня всё равно задевало, то, что она считала, что может брать мои вещи. Расти единственным ребёнком, означало расти с привычкой: “Всё моё — моё. И твоё тоже моё”. Она посмотрела на мои новые туфли и вздохнула:

— Хотела бы я, чтоб у нас был одинаковый размер ноги.

Одна половина меня сказала: Слава Богу, он разный. Потому, что она, вероятно, выглядела бы в них лучше, чем я. Другая половина сказала: Это было бы действительно круто. Так что вслух я произнесла только “Мммм”. И отпила ещё вина.

Как и всегда в подобных случаях, я знала, что потом услышу в своей голове два голоса. Статлера и Уолдорфа из Маппет-шоу — двух стариков, выкрикивающих комментарии с балкона. Эти двое регулярно врывались в мою жизнь.

Я часто слышала голоса в своей голове. Это моя напуганная внутренняя личность, пытающаяся получить контроль и власть. Внутренний ребёнок, воздвигнувший барьеры и границы в качестве основы своей жизни. Многие мои битвы состояли в том, чтоб попробовать, а потом всё разрушить. Мои страсти, мой дом, моё пространство, моя безопасность. Но с Жилем это пока было не так. Он не был “моим” в том смысле, чтоб им можно было бы делиться. Он был человеком, выбравшим проводить время с нами обеими, не ставя одну выше другой. Большинству людей этот аспект полиаморной жизни кажется самым невероятным. Каким это кажется благородным.

— Почему тогда ты так расстроилась, когда я показала, что мне нравится в твоём доме? — спросила Елена. — Иногда тебя бывает так трудно понять.

— Непросто высказать то, чего никогда раньше не чувствовала. Но это было как будто ты встала на место моей матери.

Это получилось не совсем правильно.

— Я не имею в виду мою мать. Я сказала “похоже на мать” потому, что она была для меня единственной близкой женщиной, имеющей отношение к моему дому. Ты показала, что тебе нравится. Но я услышала всё, что ты умолчала. То, что тебе не понравилось. Я почувствовала, будто меня судят и критикуют. Я почувствовала неуверенность, а я не люблю быть неуверенной. Никто не любит. Даже мои друзья не высказывают своего мнения, пока я не спрошу. И могут не высказать его, даже если я спрошу. Или они могут сказать что-нибудь вроде: “Ну, я предпочитаю коричневый, но тебе больше подходит розовый”.

— Но это нелепо, — непонимающе ответила Елена. На твоём месте я бы наоборот хотела бы, чтоб ты прямо высказала мне обо всём, что плохо выглядит.

Я не была уверена в том, что это действительно так. Разве она не была неоднократно уязвлена моей честностью? Проблема была в том, что моя честность вступала в игру только во время споров. То есть в не самые тактичные моменты.

— Но я — не хочу. Мне нужен такт. Вежливость. Я понимаю, что это может звучать нелепо. В конце концов, большинство людей стремятся к честности. Но ты должна сознавать, что мы находимся в отношениях, для которых не существует инструкции. Особенно для меня: у меня никогда не было сестры, так что это похоже на внезапное возникновение жены. Разумеется, без секса.