Чтение онлайн

Ее руки бродили по его спине, понемногу притягивая его все ближе, и вдруг скользнули вниз и привлекли с такой силой, что он вынужден был упереться в ковер локтем, чтобы не причинять ей боль.

– Не бойся! – быстро прошептала Алена. – Это же здорово!

– Ты так хочешь?

– Да…

Он почувствовал, как под его коленями раздаются в стороны ее колени…

И туг раздался оглушительный трезвон.

– Черт бы их побрал\' – догадываясь, кто это, воскликнул Игрушка. – Нашли время!

– Возьми трубку, – сказала Алена, – Может, это что-то важное.

Игрушка проклял ту минуту, когда признался Наташе, что проведет вечер с Аленой.

– Алло! – рявкнул он в трубку.

Но это была не Наташа. Это был Зуев.

– Приезжай скорее! – заскулил он в трубку. – Мы тут совсем рехнулись с этой проклятой родинкой! Ты не помнишь, на какой она была половине – на правой или на левой?

– Иди к черту! – и Игрушка брякнул трубку. – Это Зуев. Вечно ему нянька нужна. Знаешь что? Давай отключим телефон к чертовой бабушке!

Игрушка справедливо опасался, что Зуев перезвонит.

Алене тоже не хотелось, чтобы Игрушка отрывался от нее ради телефона. Она выдернула шнур.

Игрушка опять приник губами к ее груди, но, понимая, что зуевский дурацкий звонок сбил Алену с настроя, решил не торопиться. Его рука медленно скользнула по животу Алены, легла между бедер, и по тому, как расслабилась в ожидании подруга, он понял – вес в порядке, любая его ласка будет желанной.

Понемногу он знакомился с этим загорелым телом, задавал вопросы кончиками пальцев и ими же выслушивал ответы. И ему задавали вопросы пальцами и губами: «Так? Или так? Как тебе лучше?»

Он хорошо знал сам себя, этот шустрый Игрушка, но оказалось, не до конца. Никто и никогда еще не целовал его в сгиб локтя – и он не знал, что от такого поцелуя тело взмоет в невесомость. А потом были другие поцелуи, и наконец оба тела слились в одно, и их сотрясал рокочущий ритм вселенской симфонии, и этот ритм с рождения был в крови у них обоих, и только теперь это стало ясно, так же ясно, как вспышка ослепительного света сквозь закрытые веки.

А в это время Зуев, Соломин и Наташа сидели в костяйской квартире совершенно обалделые.

Они принесли туда фотоаппарат, установили свет, одетая Наташа нахлобучила взятую напрокат шляпу и приняла на диване соответствующую позу, но тут встал вопрос: кому снимать?

Сперва и Соломин, и Зуев решительно отказались. Соломин – потому, что такая авантюра не соответствовала моральному облику сотрудника милиции. А Зуев… с ним было сложнее. Он вдруг понял, что если Наташа разденется сейчас перед ним ради этой дурацкой съемки, то он так и закаменеет в ее сознании в качестве говорящей приставки к фотоаппарату. И она уже никогда не разденется перед ним как перед мужчиной. Сегодняшний случай – просто необходимость, раздеваются же при необходимости перед врачом! А в результате Зуев сам себя навеки вычеркнет из списка Наташиных женихов.

Наташа даже обиделась: почему это Зуев и Соломин так упорно спихивают друг на дружку эту процедуру? Причем Соломин утверждает, что, пока Зуев будет снимать, он, Соломин, прорву дел переделает и вернется к концу съемки. А Зуев причитает, что он так не умеет, что он все испортит, что мало света, что слабая пленка («Двести тридцать единиц тебе мало?» – рявкнула-таки Наташа) и что он не помнит, как выглядел тот скабрезный кадр.

Они ругались таким образом около часа. Наконец Наташа разделась до купальника, и тут возник тот самый вопрос, по которому Зуев звонил Игрушке.

Разумеется, он перезвонил, но безрезультатно. Он бы позвонил и в третий раз, но Наташа сообразила, в чем дело, и запретила дальнейшие попытки.

Зуев закудахтал, захлопал крыльями, и Наташа пригрозила, что если ее немедленно не начнут фотографировать, она оденется и уйдет навеки. Зуев и Соломин кинулись было тянуть жребий, и туг разъяренная Наташа сказала, что способности Соломина ей совершенно неизвестны, а Зуев снимает прилично, пусть и передовиков производства, и на сей раз ему придется зажмуриться и нажать на кнопку. А Соломин пусть ждет на кухне.

С тем она скинула купальник.

Наташа за сутки до этой дурацкой съемки и подумать не могла, что когда-нибудь в жизни будет раздеваться, невзирая на сопротивление зрителей. Если бы тот же Зуев проявил инициативу, ему пришлось бы долго уговаривать Наташу. Но несносное провинциальное пуританство обоих ее разозлило. А злить миниатюрных блондинок, привыкших кокетничать и командовать, весьма опасно.

– Ну, я правильно села? – спросила она Зуева.

– Наверно…

– Да ты куда смотришь?!

– Ну, правильно, правильно…

– Может, ногу чуть больше вытянуть?

– Вытягивай.

– Вот так, да? Снимай, Витек, потом попробуем иначе. Ой, погоди! Родинка! Возьми у меня в сумке тушь для ресниц и нарисуй, пожалуйста.

– А ты сама не можешь? – испуганно спросил Зуев.

– Я бы рада, но я себя со стороны не вижу. Давай, давай, не уклоняйся!

Зуев взял в сумочке баллон с тушью, набрал немного на ершик, сделал шаг, другой, протянул руку, вздохнул и отступил. – Ну? – спросила Наташа, но ответа не дождалась. Зуев смотрел в пол.

– Олег, Олеженька! – нежным голоском запела Наташа, – Иди сюда, солнышко! Нужна твоя помощь!

Олег появился в дверях и замер.

– Иди сюда! – приказала Наташа. – Бери у этого балбсса тушь. Взял? Теперь садись сюда. И рисуй.

Соломин сел на край дивана и нерешительно коснулся ершиком Наташиной спины.

– Осторожнее! А то стирать придется, – сказала она. – И вообще, мне кажется, надо чуть ниже.

– Сюда?

– Вроде выше, – подал голос Зуев. Наташа с интересом на него посмотрела, а потом провела пальцем по бедру, обозначая линию модных купальных трусиков.

– Ниже этой линии наверняка, – убежденно сказала она. – Помните, мы тогда рассуждали, что родинка будет прикрыта даже самыми пикантными плавочками?

Соломин прикоснулся ершиком к коже.

– Нет! – возопил Зуев, – Я точно помню, это с другой стороны. Давай рисуй и иди на кухню!

Не успела Наташа ахнуть, как Соломин, довольный, что наконец-то услышал четкий приказ и имеет возможность повиноваться, намазал кружок и вскочил с дивана.

– В первый раз было правильно! – возмутилась Наташа. – Я же помню! Это ты, Витечка, обозвал снимок мерзостью и даже не разглядел его толком! А теперь вопишь!