Чтение онлайн

Я, наконец, вытерла лицо рукавом, грубо, по-детски. Вздохнула — глубоко, срывающимся всхлипом. Подняла на Ягиню опухшие, мокрые глаза.

Она смотрела на меня, и в её взгляде не было ни жалости, ни осуждения. Было понимание. И тихое одобрение.

— Ну вот, — сказала она просто. — Немного расчистилось. Теперь дышать можно.

Она встала, взяла у меня из рук пустую чашку.

— А теперь — спать. На печке постелю. Там тепло, и старые доски хранят добрые сны. Утро само разберётся, что делать дальше. А пока… просто спи. Лес будет сторожить.

Я не стала спорить. Не было сил. Я позволила ей взять себя за руку, подвести к широкой, тёплой лежанке у печи. Она стряхнула с неё невидимую пыль, положила грубую, но чистую подушку и тяжёлое, пахнущее травами одеяло.

Я легла, уткнувшись лицом в подушку. Тело было тяжёлым, как после долгой болезни. Но в груди… в груди теперь не было того сковывающего, каменного кома. Была усталость. Глубокая, всепроникающая. И тишина. Не мёртвая тишина пустоты. А тишина после долгого, долгого плача.

«Просто спи», — сказала она. И это было единственное, что я могла сделать. Я закрыла глаза, и меня сразу же, без снов, без мыслей, унесло в тёмные, тёплые воды забытья. Под мерный гул разломов и тихое потрескивание печи. Впервые за двести лет я заснула не бегством, а сдачей. Сдачей боли, которая наконец-то была выплакана.

Первый луч тусклого света едва просачивался в щели ставень, когда на меня свалилось одеяло. Не мягко и заботливо, а с отчётливым шлепком.

— Вставай, соня! Солнце на носу, а ты развалилась как боярыня после пира!

Я вздрогнула и открыла глаза. Ягиня стояла над лежанкой, подоткнув подол фартука, а в руках держала здоровенную метлу из еловых веток. Выглядела она не просто бодрой — она излучала энергию, от которой у меня заныли даже не успевшие как следует отдохнуть кости.

— Ягиня, — прохрипела я, пытаясь протиснуть мозг сквозь вату сна и вчерашних слёз. — Ты что, смерти моей хочешь? Пятый час…

— Отнюдь! — фыркнула она и сунула метлу мне в руки. — Смерти я от тебя не хочу, а вот пользы — да. Поди вон, подмети во дворе. Насыпало веток за ночь — ветрено было, не иначе как разломы что-то неспокойны, адовые особенно. Чую, там что-то грядет, шебуршится. Так что подметай да прислушивайся, землю чувствуй.

Я, всё ещё в полубреду, послушно сползла с печки. Ноги подкосились, тело ныло. Я стояла, уставившись на метлу, как на орудие пыток.

— Иди, иди, не зевай! — подстегнула она меня, сделав вид, что замахивается тряпкой. — А я пока завтрак сделаю. Потом и будем с тобой силу возвращать. Понемногу, с расстановкой.

Я поплелась к двери, но она окликнула меня снова:

— И, Мария! Бога ради, смой с себя эту краску коричневую. На голове-то. Прям как… как какашка, ей-богу. На что это похоже? На ходячую или на курицу, перепачканную в земле? Иди умойся, я тебе отвар для волос дам, свой цвет вернётся. Негоже такое на разломах носить — они обидятся.

Последние слова она произнесла уже вполоборота, занятая у печи, но они прозвучали так же серьёзно, как и приказ подметать двор. Как будто тёмные волосы были не просто маскировкой, а личным оскорблением для древних сил этого места.

Я вышла на крыльцо. Воздух был ледяным, чистым, обжигающим лёгкие. Во дворе и вправду был небольшой хаос — ветки, сухая хвоя, облетевшие листья с берёзки у забора. Ветер, и правда, гулял не на шутку — сосны за забором гнулись и шумели тревожно, неестественно громко для такого слабого ветерка. И Ягиня права была — в этом шуме, в вибрации земли под ногами, чувствовалось не просто ненастье. Чувствовалось напряжение. Будто где-то далеко, на той, «адовой» стороне разломов, что-то крупное сдвинулось с места, и эхо этого смещения докатилось сюда.

Я взяла метлу и начала мести. Сначала неуклюже, спросонья. Потом — ритмичнее, входя в простой, почти медитативный темп. Ш-ш-ш, ш-ш-ш. Веник сметал прошлогоднюю листву, а вместе с ней, казалось, сметал и какую-то шелуху с души. Каждое движение заземляло. Я чувствовала землю через тонкие подошвы тапочек, чувствовала токи, что бежали глубже. И прислушивалась. К шуму леса, к гулу в земле, к собственному дыханию.

А из открытого окошка доносился стук котла, запах жареной картошки с лучком и тихое, бормотание Ягини себе под нос: «…и краску эту дурацкую… сил нет смотреть…»

Уголки моих губ дрогнули. Не улыбка ещё. Но что-то вроде… начала. Начала нового дня. Где надо было подметать двор, завтракать, и, кажется, наконец-то смыть с себя не только краску, но и двухсотлетний налет страха и бегства. Шаг за шагом. Веником за веником.

Я только закончила сгребать последнюю кучку листьев в компостный угол, как почувствовала — не звук, не запах, а сдвиг. Как будто давление в воздухе внезапно изменилось, и все звуки леса на мгновение стихли. Даже шум сосен притих. И в этой внезапной тишине в ушах зазвенело что-то знакомо-чужое, ледяное и тяжёлое.

— Так, ну ка, быстро в дом! — Голос Ягини, резкий и властный, прорезал напряжённую тишину. Она появилась в дверях, но не для того, чтобы позвать к завтраку. Её лицо было напряжённым, глаза сузились, глядя куда-то за мою спину, вглубь леса, к тропинке. — Чую демона. Адового. И не простого гонца. Дверь закрой на крюк и не выходи, пока не позову. Я беседовать пойду.

Она уже схватила со стены у входа свой плащ из грубой ткани и накинула его на плечи. В руке у неё, откуда ни возьмись, оказался тот самый посох-ложка, но теперь он выглядел совсем не по-домашнему. От него веяло холодом старого дерева и скрытой силой.

— Ягиня, подожди, это может быть… — я начала, догадываясь.

— Волот, брат твоего покойного, знаю, — отрезала она, уже спускаясь со ступенек. — По энергетике читается. И несёт он не войну, но и не мирные вести. Не твоё сейчас это дело. Сиди. И не смотри в окно.

Она бросила на меня быстрый, пронзительный взгляд, полный не приказа, а… заботы. Как будто говорила: «Доверься. Это моя территория».

Я рванулась в дом, захлопнула за собой дверь и щёлкнула массивным деревянным крюком. Сердце бешено колотилось, но это уже была не паника бегства. Это была тревога ожидания. Я прислонилась к двери, прислушиваясь.

Снаружи сначала была тишина. Потом — мерные, тяжёлые шаги, приближающиеся по тропинке. Грубый, хрипловатый голос, который я слышала всего раз, но узнала бы из тысячи:

— Хранительница порога. Ягиня. Я ищу аудиенции.

Ответа Ягини я не расслышала, но почувствовала, как воздух вокруг дома сгустился, наполнился тихим, угрожающим гулом — это проснулся лес, встав на защиту своей хозяйки.

— Я пришёл не за ней, — голос Волота звучал твёрдо, но без агрессии. Скорее, с уважительной осторожностью. — Я пришёлоней. И о моём брате. Вам, как Стражу здешних границ, стоит это знать.