Обратная сторона войны
Шрифт:
Раненый говорит: тяжело тащить, брось меня. А как мне его бросить? И сама себе внушаешь, что тебе не страшно. В начале боя боишься, а в долгом бою забываешь обо всем этом, одна необходимость остается — перевязывать.
Раненые, если потеряли много крови, когда ведешь их, на ходу засыпают, бывает, бормочут: «Я умру, я умру»…
Когда идешь под долгим обстрелом, начинаешь нарочно думать о хороших днях, а потом думаешь: напрасно об этом вспоминаешь, все равно убьют. А иногда думаешь наоборот — что уж поскорей бы убили тебя. И в то же время стараешься успокоить раненого, чтоб поверил, что не умрет. А после боя — реакция. Видишь все это поле, поле, по которому ползла, и в слезы.
После того, как ранило бомбою, стала больше всего бояться бомбежки. Припаду к земле, лежу, ничего не помню. Помню, очень грязная была после ранения, за собой ведь не следишь в минуты опасности.
Пошла добровольно. Бойцы относятся хорошо. А иногда хочется быть мужиком. Все, что есть, все в санитарной сумке. И одну гранату тоже в сумке держу. Пусть что угодно, а от раненых не уйду.
Когда девчат наших убивает, все равно каждый раз плачем о них страшно, ничуть не меньше, чем раньше…»
К медсестрам бойцы относились с грубоватой нежностью. Ведь они наряду с мужчинами шли под пули и, как знать, может быть, в следующий раз от них будет зависеть именно твое спасение.
«Есть у нас в дивизии девушка Маруся, военфельдшер, по прозванию Малышка. Так уж все ее кличут — Малышка и Малышка — за то, что очень маленькая. Так вот, как раз она вывезла массу раненых. И теперь награждена орденом Красной Звезды. А был с ней такой случай. Отступали. Она везла в крытой машине шесть тяжело раненных — двоих в голову и четырех в живот. Дороги разбитые. Еще одного, раненного в грудь, она посадила в кабину, а сама ехала всю дорогу на крыле, больше ста километров от одного места назначения до другого и до третьего; оказалось, все госпитали были уже эвакуированы и раненых некуда было сдать. (…)
Она лечить раненых не любит — лодырь! А ездить за ними — это она любит. На передовые за ними ехать — для нее любимое дело!»
Вот воспоминания военных корреспондентов.
«Врач, который шел с нами, оказался крошечной худенькой женщиной. Все в отряде относились к ней с уважением и нежностью, говорили о ней, захлебываясь. Она была из Саратова, из города моей юности, и посреди разговора мы вместе с ней вдруг стали вспоминать разные саратовские улицы. Потом она очень просто рассказала, какой у них был бой и как она убила из нагана немца. В ее устах все это было до такой степени просто, что нельзя было не поверить каждому ее слову. Она говорила обо всем происшедшем с нею как о цепи таких вещей, каждую из которых было совершенно необходимо сделать. Вот она закончила свой зубоврачебный техникум, стали брать комсомолок в армию, и она пошла. А потом началась война. Она тоже со всеми пошла. А потом оказалось, что зубов никто на войне не лечит, и она стала вместо медсестры — нельзя же было ничего не делать. А потом убили врача и она стала врачом, потому что больше ведь некому было. А потом раненые впереди кричали, а санитар был убит, и некому было их вытащить, и она полезла вытаскивать. А потом, когда на нее пошел немец, то она выстрелила в него из нагана и убила его, потому что если бы она не выстрелила, то он бы выстрелил, вот она его и убила.
Все это перемежалось в ее рассказе с воспоминаниями о муже, о котором она стыдливо говорила, что он ещё не на военной службе, как будто она в этом была виновата, и о ребенке, которого она называла «лялька».
Было странно, что у нее был ребенок, такая она сама была маленькая. Потом, когда я кончил мучить ее расспросами, за нее взялся Паша Трошкин. Он усадил ее на пенек и стал снимать. Сначала в каске, потом без каски, с санитарной сумкой, без санитарной сумки. Перед тем как он начал ее снимать, она улыбнулась, вытащила из своей санитарной сумки маленькую сумочку, а оттуда совершенно черную от летней пыли губную помаду и обломок зеркальца и, прежде чем дать себя снять, очистила эту помаду от пыли и накрасила губы.
Все это вместе взятое — помада и наган, из которого она стреляла», держа его двумя руками, потому что он тяжелый, и она сама с ее крохотной фигуркой, и огромная санитарная сумка, — все это было странно, и трогательно, и незабываемо».
Еще пример.
«Рядом со мной на краю парома сидела двадцатилетний военфельдшер-девушка-украинка по фамилии Щепеня, с причудливым именем Виктория. Она переезжала туда, в Сталинград, уже четвертый или пятый раз.
Здесь, в осаде, обычные правила эвакуации раненых изменились: все санитарные учреждения уже негде было размещать в этом горящем городе, фельдшеры и санитары, собрав раненых, прямо с передовых сами везли их через город, погружали на лодки, на паромы, а перевезя их на ту сторону, возвращались обратно за новыми ранеными, ждавшими их помощи…
Паром уже приближался к Сталинградскому берегу.
— А все-таки каждый раз немножко страшно выходить, — вдруг сказала Виктория. — Вот меня два раза ранили, и один раз очень тяжело, а я все не верила, что умру, потому что я ещё не жила совсем, совсем жизни не видела. Как же я вдруг умру?
У нее в ту минуту были большие грустные глаза. Я понял, что это правда: очень страшно в двадцать лет быть уже два раза раненой, уже пятнадцать месяцев воевать и в пятый раз ехать сюда, в Сталинград. Еще так много впереди — вся жизнь, любовь, может быть, первый поцелуй, кто знает! И вот ночь, сплошной грохот, горящий город впереди, и двадцатилетняя девушка едет туда в пятый раз. А ехать надо, хотя и страшно. И через пятнадцать минут она пройдет среди горящих домов и где-то на одной из окраинных улиц среди развалин под жужжание осколков будет подбирать раненых и повезет их обратно, и если перевезет, то вновь вернется сюда в шестой раз…»
Меня всегда поражало, что внутри гигантского механизма современной армии, созданного только для того, чтобы уничтожать, разрушать и убивать, существует разветвленная, сложная медицинская структура, назначением которой является лечить и спасать.
Это целое государство милосердия внутри смертоносного организма. Этот нонсенс, философское противоречие завораживает своим контрастом. В самых ожесточенных битвах, в дьявольской пляске всеобщего убийства, в огне, во взрывах, в ливне раскаленного свинца мечутся краснокрестные ангелы от одного тела, в котором еще теплится жизнь, к другому. Бинтуют, накладывают жгуты, зажимают артерии, борясь за каждого, вопреки всему, что происходит вокруг. И нередко при этом погибают сами.
Кажется, что все их усилия тщетны или по крайней мере ничтожны в сравнении с той кровавой жатвой, которую собирает смерть.
Но это не так.
Их труд благороден и печален. Печален потому, что он не в силах остановить войну, не может помочь всем. А благороден, так как многих все же удается спасти.
Да и воюющее государство заинтересовано в том, чтобы раненые были спасены и поскорее вернулись в бой, чтобы продолжить войну «до победного конца». А раненые страстно желают выжить. Пока только выжить, уцелеть в данный момент. А там видно будет.
И до тех пор, пока желания государства и раненого совпадают, ангелы будут востребованы.
Я обращаюсь к вам. И призываю, пусть спустя много лет, пусть задним числом, вдуматься в организацию военно-медицинской службы, не учтенную в игрушечных баталиях.
Да что говорить! Саперные, инженерные, дорожные, мостостроительные, ремонтные, интендантские, конвойные, автомобильные, прожекторные войска интересовали нас в детстве гораздо больше, чем медсанбаты. «В больницу пусть играют девчонки!»
А куда же на войне без больниц?!
Я приведу в качестве примера организацию военно-медицинской службы Советский армии времен Второй мировой войны. Вчитайтесь в короткие строчки, в специфические термины, в аббревиатуры. Разглядите за ними и оцените мощь созданной системы, которая охватила самые мелкие армейские подразделения и которой в годы войны удалось вернуть в строй 72 % раненых и до 90 % больных.
Медицинским обеспечением ВМФ руководило медико-санитарное управление ВМФ, на каждом из фронтов — военно-санитарное управление, которому подчинялись фронтовой (ФЭП), местные (МЭП) и полевые (ПЭП) эвакопункты с приписанными им госпиталями, санитарно-транспортными средствами (автосанитарные роты, санитарные летучки, военно-санитарные поезда, санитарная авиация), фронтовой склад медицинского и санитарно-хозяйственного имущества, противоэпидемиологические учреждения (санитарно-эпидемиологические лаборатории, инфекционные полевые подвижные госпитали — ИППГ, военно-санитарные противоэпидемиологические отряды, обмывочно-дезинфекционные роты, санитарно-контрольные пункты и пр.).