Чтение онлайн

Многие солдаты, раненные пиками и получившие по четыре и более колотых раны, во что бы то ни стало стремились остаться со своими товарищами, расставшись с которыми, они остались бы совершенно заброшенными, ибо хорошо знали, что в других местах господствовала еще-большая нужда. Вот почему позднее в нашем лагере, перед битвой при речке Черничной, среди немногочисленного состава было много таких, которые в нескольких сражениях получили по 10–15 раз казацкими пиками; был даже один егерь, раненный пикой 24 раза, звали его Гегеле, а родом он был из Леонберга.

В среднем удары пикой редко бывают опасны. Я назвал бы их, в общем, легкими ранениями, ибо они всегда задевали лишь кожу и мускулы и лишь редко давали глубокие и сквозные раны — тогда только, когда удары пики были особенно сильны, когда пикой действовали с разлета. Гораздо серьезнее и, в общем, опаснее бывают удары копьем, ибо они одновременно и колют и режут. Копья вонзаются вглубь тела, задевают благородные органы и сосуды и нередко вызывают смерть. (…)

Один гусар ранен был копьем в правое бедро, сзади в седалище. Его привезли ко мне сидящим на коне. Искаженные черты лица, его бледность, тусклый, умирающий взор — все это при первом же взгляде обнаруживало поражение благородного органа и близость смерти. Пока его снимали с коня и обнажали ему рану, он уже умер. Глубокая колотая рана находилась на внешней задней части бедра, при выходе она была шириной в два пальца. Копье перерезало ему nervus ischiadicus, в чем я убедился, расширив рану. Пика, которая делает только узкие круглые, треугольные или четырехугольные раны — в зависимости оттого, какая она сама, круглая или многогранная, — не может наносить таких повреждений».

Появление на поле боя огнестрельного оружия изменило и характер большинства ранений.

«У одного кирасира из саксонской лейб-гвардии, человека почти невероятного роста, все мускулы левой ляжки, от колена до седалища, были совершенно разорваны гранатой до самой кости. Раздерганные мускулы и клочья кожи образовали сплошную израненную поверхность, из которой, однако не шла кровь. Вообще, рваные и давленые раны не дают много крови, вследствие паралича сосудных конечностей; даже артерии иногда не дают крови. Наоборот, при ранах, причиненных острым оружием, кровотечение сильное. У этого саженного саксонца мужество соответствовало росту. «Рана моя, правда, велика, но она скоро заживет, я человек здоровый, и кровь у меня чистая», — заявил он. (…)

…Во время этой стычки я видел, как пушечное ядро оторвало артиллерийскому капитану Прониарду его седую, как снег, голову, так, что нельзя было потом отыскать ни малейшей частицы ее. Отсюда меня позвали к раненому, который поражен был снарядом на тропинке у берега Дуная и лежал весь в крови. Он ранен был в верхнюю правую сторону груди, около подмышки, тяжело и болезненно дышал и кашлял кровью; раздев его, я увидел рваную рану, размером с игральную карту, с переломом и раздроблением трех ребер. Рана истекала кровью и, пенясь, дышала, иначе говоря поверхность легкого была так повреждена, что входил и выходил воздух, который смешивался с кровью и шипел, пенясь. (…)

Я вынул осколки костей, какие нашел, стянул клочья раны, положил пучок корпии и компресс, когда я попросил раненого сесть, он снова стал жаловаться на боль и тяжесть под рукой с противоположной стороны. Я осмотрел и ощупал место и нашел, что левая подмышка занята круглым твердым предметом, ближайшее обследование которого скоро убедило меня, что это пушечное ядро. Одну половину шарообразного ядра отлично можно было нащупать, другая половина заполняла левую подмышку, и так как нащупываемая часть его покрыта была лишь кожным покровом, то мне нетрудно было устранить это постороннее тело посредством большого крестообразного надреза. Лишь по удалении ядра я нашел, что сломаны также два ребра на этой стороне. Я закончил теперь перевязку и взял с собой» шестифунтовое ядро; тем временем товарищи раненого добыли фуру, на которую его уложили, и все мы удалились с этого опасного места.

Это ранение в высшей степени замечательно не только тем, что оно редко случается но и тем, что оно не сопровождалось немедленной смертью, что легкие не были повреждены в крайней степени — ибо раненый мог отчетливо говорить, кашлять, а позднее даже громко кричать — и что, по видимому, не был задет спинной хребет: пациент во время операции мог сидеть. (…)

Как я узнал потом, этот егерь скончался в первую же ночь, истекая кровью и в конвульсиях; тело его при этом пожелтело».

Дальнейшее развитие военной техники привело к тому, что люди стали получать боевые травмы, немыслимые еще в недалеком прошлом. Палитра человеческих страданий на войне становилась все пестрее и разнообразнее.

В век дизелей даже разлившаяся солярка становилась причиной мучительной гибели.

«Подводная лодка подцепила тонущего человека своей палубой, полупогруженного в воду, и человек вдруг почуял под собой опору, не веря в свое спасение. Но вид его был ужасен и даже отвратителен. Весь черный и липкий от мазута, со следами от ожогов на голом черепе, он катился сейчас через всю палубу, взмахивая руками, пока волной не ударило его о железо рубки. Пальцами он протер себе глаза, слипшиеся от мазута. Ухватясь за пушку, стал подниматься. Его тут же стало рвать — черной маслянистой нефтью… У него уже сгорели внутри легкие и желудок».

Но картина была еще апокалиптичнее, если горючее — «кровь войны» — воспламенялось, и тогда, казалось, начинала пылать сама вода. Горел Дунай у нефтепровода Черноводов, горела Волга под Сталинградом, вокруг гибнущих танкеров полыхало море.

«Разом вспыхнули миллионы галлонов стооктанового бензина — факел огня выбрасывало кверху до туч. В мгновение ока пламя сожрало весь кислород над волнами, и те, кто не сгорел, тут же погибли в удушье…»

Мы знаем, что солдаты часто заживо сгорали и задыхались в дыму пожаров. Относимся к этому как к одной из распространенных, привычных смертей на войне. Но солдат — это не фигурка из игрушечного набора и не какая-то особая разновидность жизни на земле, гибель которой мы воспринимаем как должное!

Солдат — это обычный человек, одетый в военную форму. Его смерть никогда не должна стать привычной, а уж тем более его муки не должны быть распространенными!

Помните, в первой главе я писал о парне из Афганистана, который, оставшись без рук и глаз, отправил из госпиталя письмо отцу: «На черта ты, старый хрен, сделал это девятнадцать лет назад?!»

Проклинать здесь можно лишь ВОЙНУ.

Именно она скалится нам из страшных ран, ухмыляется рассеченными губами, выбитыми зубами, искромсанными деснами, раздробленными челюстями, распоротыми щеками, оторванными языками. Ухмыляется над нашим невежеством, равнодушием и пренебрежительным отношением к памяти о раненых.

В бою летящие осколки и пули бьют с одинаковой силой во все, что попадается на их пути. В ствол дерева, в бруствер, в человеческое тело: в живот, в сердце, в мочку уха, в бедро, в лоб, в палец… Иногда разница между жизнью и страшным увечьем и смертью измеряется миллиметрами.

Маршал Франции И. Мюрат в письме к отцу от 28 июля [1799 г.] упоминает о своей ране, полученной во время сражения при Абукире: «Спешу сообщить вам, что некий турок — а турки обычно не блещут галантностью — был так мил, что пробил мне челюсть пистолетной пулей. Это был во всех отношениях уникальный и чрезвычайно счастливый для меня случай, так как пуля, войдя у уха с одной стороны, вышла прямо с противоположной, притом не потревожив ни челюсть, ни язык, и не выбила ни одного зуба (!). Меня уверили, что я отнюдь не обезображен. Сообщите же нашим прелестницам — если таковые еще существуют, — что Мюрат, несколько утратив красоту, все так же отважен в любви. Мне оставили надежду, что через две недели я буду совершенно здоров и годен к службе».

Герой Советского Союза И. Бережной вспоминал похожий случай: «Мы уже считали, что всех фрицев перебили, и вдруг из-за колеса раздалась автоматная очередь. Один наш боец упал замертво, а командир отделения Сидоренко как заорет. Фашиста тут же прикончили. Бонарев прибежал к своему любимцу, а Сидоренко мычит и показывает на рот, из которого сочится кровь. Оказалось, каким-то образом ему пулей отбило кончик языка (!)…»

Константин Симонов писал в своих дневниках о встрече с лейтенантом Карповым: «Это был крепкий, коренастый, серьезный парень. Лицо его производило несколько странное впечатление от того, что он в предпоследней разведке получил редкое ранение — пуля насквозь пробила ему нос, и теперь казалось, что у него по обеим сторонам носа посажены две черные мушки».