Чтение онлайн

Однако японцы не индусы и к курице относятся со свойственным им практицизмом – варят, парят, жарят ее всяческими способами и с завидным мастерством и даже едят сырой, включая печень, сердце и прочий куриный ливер. Если птичий грипп долетит до Японии, японцы перестанут верить своим «божественным ветрам» – камикадзе. Якитори – одно из самых популярных здесь блюд. Маленькие фрагменты тела курицы, нанизанные на тонкие палочки длиной около 15 сантиметров, отлично прожариваются и в сочетании с японскими соусами, такими же жареными овощами, а главное, с пивом создают неповторимый устойчивый вкус. О пиве напоминаю особо – если вы его не пьете, делать в японской якитории (заведении, где подают якитори) вам нечего.

Но даже в японских якиториях не всегда можно встретить то отношение к искусству жарки куриных останков, какое мне довелось увидеть в маленьком, совершенно по-японски уютном, рассчитанном всего на девять посадочных мест заведении под названием «Чинкоро».

Дело было в городе Кобэ – когда-то главном приюте русских эмигрантов, сейчас – крупнейшем японском порте, но сам «Чинкоро» расположен в стороне от туристических трасс, и в эту якиторию иностранцы заглядывают крайне редко – по приглашению своих японских друзей, которые бронируют тут места задолго до появления гостя. Мне повезло с друзьями – меня пригласили в «Чинкоро».

Примерно два часа мы провели, наблюдая за «повелителем огня» – шефом по имени Китамура-сан. Молниеносно реагируя на невнятные (пиво и сакэ лились рекой) запросы посетителей, он готовил и обычные варианты якитори – крылышки, кусочки окорочков, кожу, печенку, – и блюда, мною ранее не пробованные, вроде сырой куриной печени, слегка присыпанной зеленым луком.

Замечая, что краешки маленьких кусочков мяса на микровертелах начинают пригорать, он мгновенно убирал их с огня и ножницами состригал слегка обуглившиеся уголки. В результате курица имела вид слегка не рассчитавшей время в солярии, а ее вкус невозможно передать – он был настолько тонок, что вряд ли я смогу пойти теперь в обычную якиторию.

Все это время не прекращалась беседа: ушлые завсегдатаи с интересом рассматривали «белого иностранца», вслух обсуждали длину моего носа, трогали его, дергали за уши – я ощущал себя первым гайдзином в портовом Кобэ за последние лет сто. Несколько раз дверь за моей спиной приоткрывалась, и в нее просовывались сразу несколько подвыпивших физиономий, которые внимательно меня изучали, слегка приоткрыв рты. Когда пьяные в стельку посетители слишком уж перешли через край безопасного вуайеризма, пришлось остановить их, слегка шлепнув одного по руке и сделав замечание по-японски. После минутного шока и получасовых извинений японцы перешли к обсуждению с нами отличий кансайского диалекта от языка Канто. Причем примеры подбирали не просто из собственной практики, а исходя из только что сложившейся ситуации: «Вот меня, скотину неучтивую, вы на токийском диалекте назвали просто дураком. А у нас в Кансае для этого есть специальное слово…»

Пришлось мне ответить и на вопросы о возрасте, цели и месте пребывания в Кобэ, холодном русском климате и белых медведях на Красной площади, и на многие другие вопросы, которые так любят задавать японцы, особенно когда им вкусно и любопытно. А у меня тоже были к японцам свои – русские вопросы, задать которые я решился, исходя исключительно из чувства безопасного вуайеризма.

Работа журналиста вообще хороша тем, что иногда можно себе позволить то, что приличный человек себе позволить не может. Или за что ему потом будет очень стыдно. Ну, или хотя бы не очень. Журналист в такой ситуации может с чистым сердцем сказать «Это я погружался в массы», или «Это у меня такой метод исследования жизни» – я гонзо-журналист, или… Да мало ли что может соврать журналист, чтобы его считали приличным человеком. Главное в такой ситуации не врать, работать «чукчей», писать о том, что видел, а чего не видел – о том не писать. А если есть какие личные недостатки, пороки даже, то их во славу дела обращать, и все получится. Один известный писатель меня так и учил: «Есть недостатки? Сделайте их достоинствами!» Я же решил просто поэкспериментировать.

Знающие люди скажут, что жить в Японии и не пить могут только святые люди. Их статуи помещают потом в храмах, называют их бодхисатвами и за доступ к ним бросают в зарешеченный ящичек йенки. Уж очень вкусное здесь пиво, и слишком уж оно подходит к местной кухне. Как отъять неотъемлемое? Никак. Несмотря на то что я никогда не относился к числу любителей алкоголя, в Японии я начал пить пиво, а однажды – ради изучения межличностных отношений в этой стране – выпил водки. В первый раз в своей жизни.

Ради этого мы с девушкой отправились в идзакаю – типично японский кабачок, которых здесь пруд пруди. Обычно они располагаются у станций, чтобы трудовой японский народ выпил и… раз – и в последнюю электричку запрыгнул, а не бродил бы по улицам, оскорбляя своим видом японскую нравственность.

Поднялись на пятый этаж. Обстановка как во всех идзакаях: немножко темновато, но в целом уютно, из окна виднеется город Кавасаки и вытекающие будто прямо из-под пола электрички в Токио. Сели, заказали бутылку водки. Расторопный мордастый официант быстро принес бутылку. «Сантори», – прочитала девушка и с беспокойством спросила, нет ли у них «Столичной», «Посольской» или хоть какой русско-польской водки. Оказалось, нет. Отказывать было поздно – второй раз я на такой эксперимент не решился бы. Поэтому попросил только вместо принесенного кошачьего блюдца с местными соленьями соленых огурцов. Возникли трудности перевода: как «соленые огурцы» по-японски? Огурцы с солью? Но ведь это не соленые огурцы! Не описывать же официанту процесс засолки, чтобы он понял, о чем речь. Тем более что с процессом я знаком шапочно, да и он все равно не поймет! Ладно: огурцы с солью, значит, огурцы с солью.

Водка на вкус оказалась отвратительной, и из боязни, что долго я ее пить не смогу, прежде чем официант успел уйти, я махнул залпом четыре стограммовые пиалы с водкой и закусил их принесенным свежим огурцом, густо посыпав его солью. Щекастая физиономия японца выразила мимолетное удивление и снова погрузилась в беспристрастно-предупредительное выражение, а вот девушка моя, не успевшая это остановить, явно забеспокоилась и потянула меня к выходу. Вовремя: выйдя из лифта на первом этаже, я с трудом стоял на ногах. В верхней части черепа сгущались облака, как на вершине Фудзи перед дождем. Предчувствуя бурю, девушку я отправил домой, а сам нетвердыми шагами отправился в обход торгово-питейного комплекса – в сторону входа на станцию. Эксперимент начался.

Как всем известно, Венечка Ерофеев не смог найти Кремль в огромной Москве – в одном из самых больших мегаполисов мира, в перенаселенном городе с практически полным отсутствием дорожных указателей и со враждебной к нему – к пьяному Венечке – социальной средой. Да и выпил Венечка не в пример больше моего. И все же мой случай оказался тяжелее. С первой попытки мне не удалось даже обойти торговый центр. Ноги почему-то отказались нести меня к электричке, и сам собой я вышел к пятнадцатиэтажному жилому дому с небольшим двориком, где с изумлением понял, что всю жизнь мечтал полежать на деревянной скамейке под сенью кипарисов, скрывающих меня от луны.

Описывать состояние тяжелого алкогольного отравления водкой «Сантори» я не буду. Скажу лишь, что, с трудом дождавшись половины пятого утра и опрометчиво решив, что получаса мне хватит, чтобы преодолеть пятьсот метров до станции, я отправился в путь. Некоторые, наиболее сложные участки пути я преодолевал на карачках. Вид мой был жалок и ужасен, но вот что главное. Даже в этом состоянии я замечал, что, несмотря на мизерабельность моего положения, в каждом прохожем японце светится искреннее сочувствие, сопереживание моему горю. Самые отчаянные, стараясь на всякий случай слишком ко мне не приближаться, пытались даже заговаривать со мной, комментируя мое состояние уверениями в том, что и сами они совсем недавно, да практически намедни, выглядели точно так же. Это – Япония: великая страна, где есть люди, которым хочется ехать куда-то в половине пятого утра и при этом еще разговаривать с мычащим и ползущим на карачках, как наполеоновский солдат из России, гайдзином о превратностях жизненного пути, омраченного алкогольной зависимостью.

Несколько раз я валился в придорожные кусты отдохнуть. Никто и в этом случае не посмотрел на меня с осуждением. Никто не попытался пнуть беззащитного иностранца, а тем паче обобрать. Малюсенькая старушонка – из тех, что становятся завсегдатаями врачей-терапевтов и «Клуба для тех, кому за 90», наклонилась ко мне и что-то прошамкала, обдав меня перегаром сакэ и сырой рыбы, отчего мне пришлось заползти в кусты еще глубже, чтобы там в одиночестве порадоваться тому, что я хотя бы не ел сасими.