Чтение онлайн

Ганс Плюшов, последний из моих дядьев, служил в немецком ополчении в Нойбранденбурге, и ему с семьей пришлось пережить вторжение русских. После того, как они вошли в город, на улицах начались обычные беспорядки, а из соседнего дома доносились истошные крики женщины, попавшей в их лапы. Когда русские принялись ломать дверь дядиного дома, дядя застрелил свою жену, дочь и двоих ее детей, а потом застрелился сам.

Тысячи людей, у которых было оружие, закончили таким образом свой жизненный путь, а тысячи других погибли еще более страшной смертью.

Когда приходила почта из Германии, всегда находился кто-то, кто, прочитав письмо, горестно умолкал. Вряд ли среди нас можно было найти тех, кого бы миновали печали.

Поначалу мы были веселее, и в нашем лагере часто звучал смех. Теперь все изменилось, смех стал редкостью, а нам так его не хватало.

Может быть, именно поэтому нашим любимым развлечением в лагере стало кабаре.

Должен сказать, у нас были первоклассные исполнители. Несколько пленных, отличавшихся особой артистичностью, впоследствии использовали свой талант в Германии, и я потом часто встречал их имена на афишах театров и кабаре.

Наши драматические постановки были хорошо срежиссированы, но литературные достоинства пьес оставляли желать лучшего. Великие драматурги, которые все как один собирались плодить шедевры, как только рухнет режим Гитлера, исчезли из вида, а пьесы эмигрантов нам были не по вкусу. Поставили как-то пьесу Георга Кайзера, и я очень резко раскритиковал ее в лагерной газете.

– Это будет стоить тебе еще одного года в лагере, – предсказывали пессимистично настроенные друзья, но все обошлось. В действительности комендант лагеря был даже доволен, что нашелся кто-то, кто осмелился на критику. Сам он страстно желал обсуждать с нами не только пьесы Георга Кайзера, а и куда более серьезные вещи, однако лагерная обстановка этому не способствовала и он, понятное дело, был разочарован. Все боялись, что высказанное вслух мнение повлечет за собой неприятные последствия, если это мнение вдруг не совпадет с мнением лагерного руководства. Можно сомневаться в обоснованности такого страха, но факт остается фактом: вы можете обсуждать что-либо только с равными себе, а никак не с теми, кто имеет над вами власть, даже если они движимы самыми лучшими побуждениями.

В начале 1947 года мои скитания подошли к концу и нас распределили по разным лагерям в соответствии со стадией нашего политического перевоспитания. Меня направили в лагерь Куорн. Я знал, что Куорн – место, сыгравшее большую роль в развитии английской охоты, но в моей памяти Куорн навсегда запечатлелся как состоящий из бараков прямоугольник на территории дворянского поместья. Здесь я провел последние несколько месяцев своего долгого изгнания.

Сначала нам запрещалось выходить за пределы лагеря, но через несколько недель, наконец, разрешили прогулки. Лагерь располагался в чрезвычайно красивом месте с озером, водопадом и живописными речушками. Вдали виднелась зубчатая кромка леса, в котором, наверное, обитал сам Робин Гуд. Странное совпадение, но это последнее место моего пребывания в Англии напомнило мне Шлезвиг-Гольштейн, где стоял мой родной дом.

Поначалу, впрочем, окружающая местность интересовала нас исключительно с практической точки зрения, а именно как источник дров, так как нам нужно было топливо. Зима была суровой, и мы сильно мерзли в своих бараках, но знали, что наши семьи на родине переносят еще большие лишения. Моя жена писала мне, что в Берлине стоял трескучий мороз, а угля не осталось ни крошки. Русские заняли дом моих бабки и деда в Шверине и тоже, по всей видимости, страдали от мороза, так как выбросили из шкафа все книги и, разломав его, отправили в печку, после чего принялись за остальную мебель. В октябре 1947 года я увидел то, что осталось от дома. Обитый железом сундук – единственная вещь, которая до последнего сопротивлялась разрушителям, и это была единственная фамильная реликвия, которая досталась мне в наследство от деда и бабки, не перенесших потрясения.

Последние три месяца в лагере Куорн были самыми приятными за все время моего пребывания в плену. Наши учебные группы распались из-за того, что всех нас распределили по разным лагерям, но мы не делали никаких попыток возродить наши классы, так как знали, что пройдет не больше двух-трех месяцев, и мы покинем этот лагерь. Вместо учебы мы сосредоточили внимание на своей физической форме, работая в саду и поле. После очередного экзамена на благонадежность, в результате которого многих перевели в группу Б, нам позволили работать за пределами лагеря, а некоторых из нас даже ввели в руководство лагеря. Мои друзья из Шеффилда рекомендовали меня своим здешним собратьям по вере, и я отправился к ним с визитом. Они тепло приняли меня и обращались со мной как с членом семьи. По моей просьбе они позволили мне поработать у них в саду. Великодушная миссис В. усердно откармливала меня все те дни, что я провел у нее в доме, за что я был ей очень признателен, так как в лагере нас кормили плохо. Единственной более или менее питательной пищей был гороховый суп, который давали по субботам, но, к несчастью, он оказался слишком тяжел для моего желудка, сильно расстроенного голодным периодом в Канаде.

В это время нам разрешили свободно выходить из лагеря с девяти часов утра и до заката при условии, что мы не будем покидать пределы городка Лафборо. Мы гуляли по улицам города и проселочным дорогам. У нас не было денег, поэтому мы не могли купить себе что-нибудь или заплатить за проезд на транспорте, но меня это никогда не смущало. Жители города были очень дружелюбны. Часто рядом с нами останавливались машины, и водители предлагали подвезти нас, даже если мы не просили их об этом, мужчины нередко угощали нас сигаретами. Поскольку я не курю, меня это немного смущало, я боялся, что мой отказ может показаться невежливым, но когда я объяснял, что не курю, они весело улыбались и предлагали сигареты остальным.

Простые люди относились к нам с большим сочувствием. Они считали несправедливым то, что нас до сих пор держат вдали от дома и наших семей, ведь после окончания войны прошло уже без малого два года.

– Англичане всегда сочувствуют проигравшим, даже если их нельзя назвать невинно пострадавшими, – объяснила мне дочь миссис В. Она проходила в школе «Короля Лира» и вообще очень интересовалась поэзией, поэтому я немного помог ей с немецким языком и познакомил ее с произведениями Гёте, а также с современной немецкой поэзией, например с Рильке. В свою очередь я обратил все свое внимание на Шекспира. Я даже пробовал перевести некоторые из его сонетов, в особенности один из самых известных – сонет XXIX: «Когда, в раздоре с миром и судьбой…» [6] Я очень гордился своими достижениями, но потом узнал, что кто-то другой задолго до меня, оказывается, уже перевел Шекспира. К счастью, у нас в Германии есть немало превосходных переводов произведений Шекспира, так что его уже можно смело причислить к нашим отечественным поэтам.

Наступила осень, а вместе с ее приходом нас охватило большое нервное напряжение по поводу предстоящей нам репатриации. Процесс возвращения на родину оказался далеко не так прост, как мы себе представляли. Прежде всего, мы должны были сообщить, куда именно мы хотим поехать. Я собирался отправиться в Берлин, так как там были моя жена и ребенок. Мое путешествие должно было проходить через зону, оккупированную русскими, и у нас ходили неприятные слухи, что русские выявляли немецких офицеров и угоняли их на принудительные работы в Сибирь. Я также слышал от тех, кто уже был репатриирован, что, раз уж ты выбрал место пребывания, изменить его будет очень трудно. В подобных случаях власти отказывали в разрешении на перемещение и отбирали продовольственные карточки, что было равносильно исключению из человеческого общества. Однако я твердо решил ехать в Берлин и решил, что в самом крайнем случае я всегда смогу спрыгнуть с поезда. К счастью, такой необходимости не возникло, и русские спокойно пропустили нас.

Большинство моих товарищей решили ехать в британскую оккупационную зону. Они отправились в путь за две недели до меня, нагруженные своими «канадскими» пожитками и тем, что сумели сберечь из наших пайков. Лагерное правило гласило, что человек мог забрать с собой ровно столько, сколько мог унести сам, но понятие это было очень растяжимым. В течение некоторого времени человек бодро нес свою поклажу, но с каждым шагом груз становился все тяжелее и тяжелее. До станции было полчаса пешего пути, и нередко случалось так, что в отчаянном усилии дотащить до станции тяжелый груз человек не выдерживал и падал без чувств. Остальные предпочитали сбрасывать вещи по дороге, чтобы облегчить свою ношу, поэтому после того, как проходила колонна пленных, дорога выглядела так, словно по ней отступала разбитая и охваченная паникой армия.

Тогда вышел приказ, устанавливавший предельный вес поклажи, которую разрешалось забрать с собой, – 115 фунтов. Для меня это было весьма некстати. Я довольно крупный мужчина и в состоянии нести тяжелый груз. Мои пожитки включали огромный рюкзак, два меньших по размеру мешка, один из которых подвешивался к рюкзаку, а второй я нес под мышкой, кроме того, у меня был средних размеров чемодан и раздутый портфель. Общий вес моего добра составлял около 198 фунтов. Самыми ценными предметами в моей коллекции были 15 фунтов кофейных зерен и 15 фунтов какао. Я приобрел это в столовой на сэкономленные деньги, так что это действительно была моя собственность. С другой стороны, в лагере вышел еще и другой приказ, по которому запрещалось брать с собой продуктов больше чем по 2 фунта каждого наименования.