Чтение онлайн

— Я сказал, что осы и колючки мне мерзки и abhor 'ны, — повторил я. Дедушка посмотрел на меня сверху вниз так пронизывающе сурово, что мне стало немного не по себе.

— Провалиться мне ко всем чертям, — сказал дедушка. — Как же это у тебя потаскухи привязались к осам и колючкам? [11]

Я ему сказал, что нипочем на свете не знаю, — что так и было, — но изучаю слово «abhor» из словаря, и оно значит, что человек что-то терпеть не может. Дедушка сказал:

— Ну и почему бы тебе просто не сказать, что ты их терпеть не можешь, вместо того, чтобы говорить, что они тебе «ab- whore 'ны»?

Я сказал, что и сам не понимаю, но что такое слово попалось в словаре. Дедушка по этому поводу порядочно разгорячился. Он сказал, что въедливого сукина сына, который написал словарь, следовало бы вывести и пристрелить.

Дедушка сказал, что, скорее всего, тот же самый умник выдумал и дюжину других слов, которые что угодно перекрасят из черного в белое. Он сказал, как раз поэтому политикам сходит с рук всегдашнее жульничество и вечные извороты, и они всегда могут сказать, что того-то и того-то не говорили — или, наоборот, говорили. Дедушка сказал, что — если бы можно было проверить, — проклятый словарь или написан каким-то чертовым политиком собственноручно, или чертов политик стоял рядом и диктовал. Что похоже на правду.

Дедушка сказал, что я могу выбросить это слово. Так я и сделал. Вокруг магазина обычно было много людей зимой или во время летнего «простоя». Летний простой приходился обычно на август. Это было то время года, в которое фермеры уже закончили сев и пять или шесть раз пропололи свои всходы, которые стали достаточно высокими, и теперь они «простаивали». То есть им не нужно было больше ни пахать, ни сеять, ни полоть, и пока посеянное не созреет, они отдыхали в ожидании сбора урожая.

Когда мы доставляли продукт и дедушка получал деньги, и я приносил мистеру Дженкинсу дрова и избавлял его от очередного старого леденца, мы с дедушкой всегда садились у магазина на корточки, прислонившись спинами к стене, и позволяли себе немного побездельничать.

Сегодня у дедушки в кармане было восемнадцать долларов… из которых я должен был получить по крайней мере дайм, когда мы вернемся домой. Он обычно покупал для бабушки сахар или кофе… иногда, если дела шли хорошо — немного пшеничной муки. А тут как раз выдалась довольно тяжелая, в смысле ремесла, неделя.

Пока мы сидели, я всегда истреблял старый леденец. Я любил это время.

Мы слушали, как люди говорят о всякой всячине. Некоторые говорили, что сейчас «депрессия», и из-за этого в городе Нью-Йорке много таких, которые прыгают из окон и простреливают себе головы. Дедушка ничего не говорил. Я тоже. Но мне дедушка сказал, что город Нью-Йорк битком набит людьми, у которых недостаточно земли, чтобы жить по-человечески, и, похоже, половина из них сходит от такой жизни с ума, чем и объясняется простреливанье голов и прыганье из окон.

Обычно кто-нибудь у магазина стриг волосы. Под навесом выставляли стул с прямой спинкой, и желающие постричься по очереди садились на стул и подставляли головы парикмахеру.

Другой человек, которого все называли Старик Барнетт, екал зубы. Очень мало кто умел «екать зубы» — это когда у кого-то плохой зуб, и его нужно вырвать.

Все любили смотреть на Старика Барнетта за работой, за еканьем зубов. Он сажал пациента, которому нужно было екнуть зуб, на стул. Потом он брал кусок проволоки и раскаливал на огне докрасна. Он тыкал проволокой в зуб, потом брал гвоздь, прикладывал к зубу и бил по гвоздю молотком особым, секретным способом. Ек! — и зуб выпрыгивал на землю. Он очень гордился своим ремеслом и заставлял всех отходить подальше, пока работал, чтобы никто не выведал секрет.

Однажды другой старик такого же возраста, что и Старик Барнетт, — его называли мистер Летт — пришел выдернуть плохой зуб. Старик Барнетт усадил мистера Летта на стул и раскалил свою проволоку. Он приставил проволоку к зубу мистера Летта, но мистер Летт приложил к проволоке язык. Он взревел как бык и лягнул Старика Барнетта в живот, отчего тот повалился на спину.

Тут Старик Барнетт рассердился и стукнул мистера Летта стулом по голове. Завязалась драка, и они катались по земле, пока их не разняли, а все остальные толпились вокруг. Потом некоторое время Старик Барнетт и мистер Летт стояли друг против друга и бранились — или, по крайней мере, бранился Старик Барнетт: что говорил мистер Летт, понять было никак невозможно, но он был вне себя!

В конце концов они немного поутихли. Кто-то отвел мистера Летта в сторону, ему полили на язык скипидару, и он пошел восвояси. В первый раз в жизни я видел, чтобы Старику Барнетту не удалось екнуть зуб, но он тяжело переживал свою неудачу. Он гордился своим ремеслом. Он ходил кругами, объясняя каждому встречному, почему он не сумел выдернуть этот зуб. Он говорил, что виноват мистер Летт. Что, скорее всего, так и было.

Я сразу же решил, что у меня никогда не будет плохих зубов. А если будут, я не скажу об этом Старику Барнетту.

В магазине я познакомился с маленькой девочкой. Она приходила во время летнего «простоя» или зимой, с папой, молодым человеком, одетым в рабочую одежду, изодранную в лохмотья. Он часто ходил босиком. Маленькая девочка ходила босиком всегда, даже в холода.

Дедушка сказал, что они называются издольщики. Он сказал, что у издольщиков нет своей земли, а обычно нет вообще ничего своего — даже кровати или стульев. Они работают на чьей-то чужой земле и получают иногда половину того, что хозяин выручит за свой урожай, а чаще всего — третью часть. Что называется «работать на половинах» или «на третях».

Дедушка сказал, что к тому времени, как из заработка издольщика вычтены все издержки, то есть: все, что целый год ела его семья, стоимость семян и удобрений, которые покупал хозяин, плата за мулов и так далее, — всегда оказывается, что издольщик, по существу, не заработал ничего, кроме пропитания. И того не много.

Дедушка сказал, что чем больше у издольщика семья, тем больше у него шансов сговориться с хозяином, потому что каждый член семьи работает в полях. Большая семья может сделать больше работы. Он сказал, все издольщики стараются иметь большие семьи, потому что это необходимо. Он сказал, их жены работают в полях, собирают хлопок, занимаются прополкой и тому подобным, а грудных детей на это время кладут в тени под деревом — или еще где-нибудь — и оставляют без присмотра.

Дедушка сказал, что индейцы ни за что не станут делать ничего подобного. Он сказал, что сам скорее ушел бы в леса и добывал пропитание, гоняясь за кроликами. Но, сказал он, некоторые люди так или иначе попадаются в эту ловушку и больше не могут выбраться.

Дедушка сказал, что все это по вине проклятых политиков, которые только и делают, что без умолку треплют языком, вместо того чтобы делать полезное дело. Он сказал, что некоторые хозяева обманывают, некоторые нет, как и все другие люди, но это всегда выясняется только во время «расчета», когда урожай уже собран, — и чаще всего издольщика ждет горькое разочарование.

Поэтому издольщики каждый год переезжают. Каждую зиму они выискивают нового хозяина — и находят его. Они переезжают в новую лачугу, сидят — папа с мамой — вечерами за кухонным столом, строят планы и мечтают, как обернется «расчет» в этом году и на этом месте.

Дедушка сказал, они продолжают надеяться все весну и лето, пока не кончится сбор урожая, и тогда надежды сменяются горечью. Каждый год они переезжают, и непонимающие люди называют их недотепами — то есть, сказал дедушка, очередным проклятым словом, без которого вполне можно обойтись. Это все равно что обвинять их в безответственности за то, что они рожают столько детей, тогда как им нельзя по-другому.