Чтение онлайн

Дедушка заговорил снова, теперь почти без надежды в голосе:

— А не знаете вы случайно, Джорджу Вашингтону никогда не ушибало голову? В бою, может быть? Осколком, к примеру… в затылок?

Профессор не смотрел на дедушку и с каждой минутой нервничал все больше.

— Я, так сказать, э-ээ… — бормотал он. — Я, понимаете ли, преподаю английский язык. Я ничего, ни-че-го не знаю о Джордже Вашингтоне.

Мы уже подъезжали к поселку, и хотя мы были совсем не там, где нужно, дедушка сказал, что мы приехали. Мы вышли, и дедушка снял было шляпу, собираясь поблагодарить профессора, но тот едва дождался, пока мы ступим на землю, как рванул с места и исчез в клубах пыли. Дедушка сказал, что только таких манер и можно ждать от подобных типов. Он согласился, что профессор вел себя подозрительно и все-таки может быть политиком, а профессором только прикидываться. Дедушка сказал, что политики часто затираются меж честных людей, делая вид, будто они не политики. Однако, сказал дедушка, как он слышал, среди профессоров больше сумасшедших, чем нормальных, так что, вполне может быть, он и правда профессор.

Так или иначе, сказал дедушка, он пришел к выводу, что Джорджу Вашингтону однажды на войне ушибло голову, чем и объясняется такой его поступок, как введение налога на виски. Дедушка пояснил, что у него, дедушки, был дядя, которого лягнул в затылок мул, после чего дядя всю жизнь был с приветом; хотя дедушка и держался частного мнения (никогда, впрочем, не высказываемого на людях), что дядя не упускал случая употребить это себе на пользу, — как в тот раз, когда один добрый человек пришел домой и застал дядю в постели со своей женой. Дедушка сказал, что тогда дядя выбежал во двор на четвереньках, захрюкал как боров и принялся есть землю. Но, сказал дедушка, притворялся он или нет, определить было никак нельзя… тот, другой, по крайней мере, не смог. Дедушка добавил, что дядя его умер «спокойственно, в своей постели и в зрелых летах», и сказал еще, что он, дедушка, в этом деле не судья. Дедушкина догадка о состоянии Вашингтона показалась мне верной, тем более что давала объяснение и некоторым другим вашингтоновским странностям.

Однажды, когда зимний день уже клонился к вечеру, дедушка впустил старую Мод с Рингером в дом, потому что, как он сказал, не хотел, чтобы им было стыдно перед другими собаками. Я догадался, что затевается что-то особенное. Бабушка уже знала. В глазах у нее поблескивали черные огоньки, и она одела на меня рубашку из оленьей кожи, как у дедушки, и положила мне руку на плечо, совсем как ему. Я сразу почувствовал себя взрослым.

Я ни о чем не спросил и стал ждать. Бабушка дала мне сумку с печеньем и мясом и сказала:

— Вечером я сяду на веранде. Я буду вас слушать.

Мы вышли во двор, и дедушка свистом созвал собак. Мы пошли по ущелью вдоль ручья. Собаки подгоняли нас, бегали взад-вперед.

Дедушка держал охотничьих собак по двум причинам. Во-первых, было кукурузное поле, куда весной и летом он назначал сторожами старую Мод и Рингера, чтобы после оленей, енотов, кабанов и ворон оставалось сколько-нибудь кукурузы.

Как говорил дедушка, нюх у старой Мод никуда не годился, и во время лисьего гона от нее не было толку; но слух и зрение у нее были острые, что позволяло ей приносить пользу и сохранять гордость и достоинство. Дедушка говорил, что если у собаки — или у кого угодно — нет чувства собственного достоинства, дело плохо.

Рингер в свое время был хорошей охотничьей собакой. Теперь он состарился. У него был поломанный хвост, что придавало ему удрученный вид, и он плохо видел и слышал. Дедушка говорил, что отправляет Рингера помогать старой Мод, чтобы на старости лет он мог чувствовать, что чего-то стоит, и что это придает ему достоинство. И правда, Рингер расхаживал особенной, гордой походкой и всем видом излучал достоинство, особенно во время работы на кукурузном поле.

В кукурузный сезон дедушка кормил старую Мод и Рингера в сарае, потому что оттуда было недалеко до поля. Они служили верой и правдой. Старая Мод была для Рингера ушами и глазами. Заметив в кукурузе подозрительное движение, она бросалась в атаку, поднимая такой шум, будто поле было ее собственное, а за ней бросался Рингер.

Они шумно продирались сквозь кукурузные заросли; и может быть, старая Мод, проглядев енота, упустила бы его, потому что почуять его она уж точно не могла, — если бы не Рингер, который припадал носом к самой земле и с лаем бросался вдогонку. Он выгонял енота из кукурузы и шел по следу… пока не натыкался на дерево. Тогда он возвращался в несколько расстроенных чувствах. Но они с Мод не сдавались. Они делали свое дело.

Во-вторых, дедушка держал собак ради забавы — лисьего гона. Он никогда не охотился с собаками. Собаки были ему не нужны. Дедушка знал места кормежки и водопоя, тропы, привычки и даже образ мышления и характер зверей и птиц гораздо лучше, чем могла узнать любая собака.

Рыжий лис, когда его гонят собаки, делает круги. Он бежит по окружности, — диаметром около мили, иногда чуть больше, — и его нора где-то около ее центра. Все время гона он применяет хитрости и уловки: возвращается по своему следу, входит в воду, делает петли; но при этом держится круговой траектории. И когда он начинает уставать, круги становятся уже и уже, пока он не прячется в норе, или, как это называют, не «уходит в нору».

Чем дольше он бежит, тем ему жарче, и из-за перегрева его слюна пахнет острее; это чуют идущие по следу собаки, и их лай становится громче. Это называется «горячий след».

А если гонят серого лиса, он бегает по «восьмерке», и его нора примерно там, где он, завершая восьмерку, пересекает собственный след.

Дедушка знал повадки енота и смеялся над его озорными проделками, — а енот, клялся он торжественно, не упускает случая посмеяться над ним. Он знал птичьи тропы и мог проследить взглядом полет пчелы от воды до самого улья. Он умел устроить, чтобы олень пришел к нему сам, потому Что знал его любопытную натуру, и пройти среди перепелиного выводка так, чтобы не ударило ни одно крыло. Но он не беспокоил зверей и птиц понапрасну, брал только то, что было нужно, и я знаю — они это понимали.

Дедушка жил среди зверей и птиц, не охотился на них. Белые жители гор были неплохой народ, и дедушка с ними ладил. Но они брали ружья и собак и, гоняясь за дичью, поднимали в горах такой шум, что все живое разбегалось и пряталось. Если они видели дюжину индюков, то пытались убить всю дюжину.

Но дедушку они почитали как непревзойденного знатока лесов. Я видел это по их глазам и по тому, как они касались края шляпы, когда встречали его в магазине на перекрестке. Хотя со своими ружьями и собаками они обходили дедушкино ущелье стороной, они много жаловались, что дичи, мол, становится все меньше и меньше — вокруг них. На их замечания дедушка только качал головой, никогда ничего не говорил. Но мне говорил. Они никогда не поймут Путь чероки.

Собаки брели позади, а я старался не отставать от дедушки: в ущелье наступало то таинственное и жутковатое время, когда солнце садится, и свет, все время изменяясь, меркнет из красного в темно-багровый, разбрасывая кровавые тени, — словно день еще жив, но уже умирает. Даже сумеречный ветер шепчет лукаво, словно ему есть что рассказать, но он ни за что не скажет в открытую.

Звери и птицы готовились спать, ночные животные выходили на охоту. Когда мы пришли на луг, на склоне у сарая дедушка остановился, и я оказался практически под ним.

Из глубины ущелья к нам летела сова, бесшумно скользя в воздухе; она пролетела совсем рядом, не выше дедушкиной головы — ни шороха, ни шелеста крыльев, — и уселась в сарае, безмолвная, как призрак.

— Сипуха, — сказал дедушка. — Сова, которая иногда кричит ночью, как женщина в родах. Хочет наловить крыс.

Меньше всего на свете мне хотелось потревожить эту сову или расстроить ловлю крыс. Пока мы шли мимо, я старался держаться так, чтобы дедушка оставался между мной и сараем.