Чтение онлайн

Сегодня много говорят, что наша страна готовилась напасть на Германию первой, и в доказательство приводят эту песню. Но в ней есть одна оговорка: советский народ встанет на защиту Родины, если «черная сила нагрянет». Мало кто сомневался, что она нагрянет. Но тогда, в увольнении, все это казалось весьма отдаленным будущим. Да и думать об этом не хотелось, когда рядом столько красивых девушек, когда на каждом углу продается самое вкусное в мире мороженое. Все наши немногие средства ушли именно на мороженое. В увольнение я вышел вместе с другом по службе Леней Трухиным. Вдвоем чувствуешь себя всегда увереннее даже, если приходится знакомиться с девушкой. Впрочем, никаких надежд на продолжение приятного знакомства у нас не было. Когда еще выберешься в город?! Но мы фланировали по Дунькиной роще, на окраине Барнаула, где всегда происходили интересные знакомства и назначались потом свидания.

Конечно, нас интересовало, почему роща Дунькина и кто она такая эта Дунька. Говорили, что в этой роще убили некую девушку Евдокию или она сама повесилась от несчастной любви аж в 1904 году. Местные жители утверждали, что по ночам здесь появляется видение девы в белом. Но нас больше пугало внезапное появление патрулей городской комендатуры. Была и еще одна версия, более позитивная: дело в том, что до революции рядом с рощей располагался Барнаульский пехотный полк. Солдаты при удобном случае шастали в самоволки. И когда спрашивали, где находится рядовой Иванов или унтер Петров, нередко отвечали: «В рощу дунул». Вот из этого «дунул в рощу» и родилась «Дунькина роща», притом что «Дунька» – имя нарицательное: ведь у каждого самовольщика была своя Нюра, Маша, Глаша, но всех их объединил некий обобщенный женский образ по имени Дуня. А где еще встретиться солдату, как не в роще, других-то квартир-гостиниц для него никто не припас? К сожалению, сегодня Дунькина роща не сохранилась. В годы войны там располагался военный городок со стрельбищем. А после войны рощу и вовсе вырубили то ли на дрова, то ли на стройматериалы. А жаль…

5 июня 1940 года мне стукнул 21 годок. В подарок мне был лишний час сна после подъема…

Наступало лето 1941 года. Многие из нас уже считали месяцы до увольнения в запас, они честно отслужили свои три года и в сентябре собирались по домам. Мне же оставался еще один год.

Весть о войне застала нашу дивизию в лагерях под Барнаулом – в зеленых алтайских лесах. Нас выстроили в большое каре. И тут я, рядовой стрелок и музыкант, впервые за два года срочной службы увидел командира нашей 107-й стрелковой дивизии полковника Петра Васильевича Миронова. На малиновых – пехотных – петлицах четыре «шпалы». Ремни по-походному – вперехлест. Стройный, энергичный, он говорил уверенно, без бодряческого запала, каким грешили другие ораторы. Только после его слов до нас, пожалуй, и дошло то, что бои на немыслимо далекой от нас западной границе – не хасанский и не халхингольские конфликты и даже не бои на Карельском перешейке, что нагрянула великая беда и война эта будет суровой и беспощадной.

Конечно, ни полковник Миронов, ни мы не сомневались в нашей победе. Враг будет разбит, и бить его будем мы – бойцы-сибиряки. Это тоже стало ясно там же, на общедивизионном митинге.

К вечеру наш полк уже грузился в эшелон. Перед посадкой в вагоны (товарные теплушки с нарами) нам выдали каски новейшего образца – не «халгинголки» – с продольными гребнями, как у пожарных, а стальные шлемы образца 1940 года – СШ-40. Говорят, крестным отцом этого вида снаряжения был маршал Буденный. Ударил по образцу шашкой, лезвие соскользнуло, и Семен Михайлович дал добро новому стальному шлему. Так это или не так, но эти каски сослужили войскам добрую службу. Мы же видели их впервые, поскольку все учебные бои проводили в пилотках. Кроме касок нам выдали винтовки-трехлинейки со штыками. Брезентовые патронташи на 14 запасных обойм носили как перевязь поперек груди – через плечо. Кроме этого основного запаса на ремень подвешивались кожаные подсумки для обойм на сорок патронов. Кожаными в нашем снаряжении были только две вещи – наременные подсумки для патронов первого расхода да ботинки со шнуровкой, к которым накручивались суконные обмотки. Суконной была и шинель. Шинели скручивали в скатки, но носили их не через плечо, а крепили в обхват заспинного ранца специальными ремешками-тренчиками. В самом ранце, больше похожем на вещмешок, поскольку, будучи брезентовым, форму не держал (хотя были и кожаные, но нам они не достались), укладывалась смена белья, бритвенные принадлежности, индивидуальный медпакет с бинтом, полотенце с мылом. Помимо всего прочего, в моем ранце лежал футляр с разобранным на части кларнетом, несколько нотных партитур для него. Второй мой инструмент – саксофон – вместе с другими духовыми трубами оркестра следовал за нами в полковом обозе.

В снаряжение бойца образца 1941 года входил противогаз в матерчатой сумке – БН Т5 (боевой несекретный). Противогазы мы невзлюбили еще с первых учебных маршей в резиновых масках. Дышалось в них тяжело, многие выдирали из них клапаны-невозвраты, нас за это наказывали. И напротив – самый любимый предмет походного снаряжения – фляга. Чаще всего в ней хранилась живительная влага – вода. У кого-то чай. А у самых добычливых – водка. Фляги нам выдали стеклянные в матерчатых чехлах. Считалось, что в боевой обстановке стеклянные фляги можно наполнять «коктейлями Молотова» и использовать как бутылки с зажигательной смесью. Но я никогда не видел, чтобы фляги швыряли в танки и они горели.

Сзади на ремне висела в чехле МПЛ – малая пехотная лопатка. Вещь совершенно необходимая в бою и как шанцевый инструмент, и как холодное рубящее оружие. Во время атаки мы иногда сдвигали лопатки вперед, чтобы их сталь прикрывала низ живота. Верили, что пули от нее будут рикошетить.

Одеты мы были в хлопчатобумажные гимнастерки с двумя накладными карманами и бриджи (они у нас назывались «шароварами»). Тело в такой одежке хорошо дышало, правда, гимнастерки промокали насквозь при первых же каплях дождя.

Петлицы у нас были пехотные – малиновые с черным кантом. Но вместо обычных эмблем – скрещенных винтовок на фоне мишени мы, как музыканты, прикалывали золотистые лиры. Правда, потом, на передовой, мы эти лиры снимали и держали в вещмешках. Слишком уж они блестели, демаскируя нас перед противником. Как музыкантам нам полагались не обмотки (мы носили их только на полевых занятиях), а кожаные сапоги. В них и отправились воевать.

– По вагонам!

…Лязгнули буфера, и поплыла в проеме теплушки родная сибирская земля – сначала степные просторы, потом зелеными волнами побежали лесистые сопки.

«На за-пад, на за-пад», – стучали колеса. И хотя эшелон шел по «зеленой улице», ехали долго, так что, может быть, впервые выдалось время и вспомнить, и подумать, и наперед загадать…

Перед отправкой на фронт я успел написать коротенькое письмецо маме: жив-здоров, отправляемся бить немцев, врага в Улан-Удэ не пустим (это я так пошутить хотел), все будет хорошо. Возможно, с письмами будут перебои – не переживай. Целуй Валюшку! Точный текст не помню, но что-то в этом духе. Письмо вместе с полевой почтой полка отправилось вместе с нашим эшелоном. И пришло оно по адресу спустя месяц, когда мы уже вовсю воевали… А пока ехали и ехали через всю страну. Я даже и не подозревал, что она такая огромная – больше Сибири.

Через две недели колесного перестука, лязга буферов, стоянок, паровозных гудков, клубов пара и дыма наш 630-й стрелковый полк высадился под старинным смоленским городом Ярцево, чтобы двигаться потом на Дорогобуж. Это было 9 июля 1941 года. Дату запомнил на всю жизнь, так как тот день стал днем боевого крещения и днем гибели нескольких моих товарищей.

…Не успели мы толком выгрузиться, осмотреться, как с горячего июльского неба на нас обрушились немецкие пикировщики. Сколько их было – двадцать, тридцать? Разве сочтешь в такой момент? Показалось, небо черно от крыльев. Оно и в самом деле потемнело от взлетающей пыли и комьев земли. Горели вагоны, повозки, метались обезумевшие лошади… Я укрылся между сходящихся рельсов стрелочного перевода. Мне казалось, что это надежная защита по крайней мере для головы. Но любопытство – что там происходит вокруг – заставило приподняться. Я увидел, как бегущий по шпалам боец был перерезан по пояс летящим листом железа. Туловище рухнуло, а ноги еще бежали. Так мне со страху показалось.

Кто-то, лежа на спине, палил из винтовок по самолетам. Ну, а в большинстве зарывались в землю – со скоростью кротов. Вот где пригодились наши малые пехотные лопатки. Сколько раз кляли их в походе за то, что деревянные черенки хлопали по ногам.

«Юнкерсы», воя сиренами, утюжили нас так, что ветер от их винтов пробегал по спинам. Ярцево немецкие бомбардировщики разрушили до основания двухразовой бомбежкой за несколько часов.

Дивизия прибывала и выгружалась по частям – в Ярцеве, Гжатске, Можайске. Наш полк сразу же выдвинулся на Дорогобуж. На полный сбор ушло почти десять дней. Чтобы не демаскировать расположение полков, нам было строго-настрого запрещено стрелять по самолетам из личного оружия. Мы понимали – солдатский телеграф действовал безотказно, – что готовится что-то очень серьезное, что именно здесь, на смоленской земле, врагу будет дан решительный бой. Ведь за нами – больно было подумать – простирались московские земли, а дороги, которые мы прикрывали, кратчайшим путем вели к столице.

Войска все время куда-то передвигались, все дороги были забиты машинами, танками, повозками. Стояла дикая, совсем не осенняя изнурительная жара. Но больше всего нас угнетали слухи о наших огромных потерях, окружениях, о вездесущих немецких десантах. Политрук регулярно проводил политинформации, но они мало что объясняли нам, что творится на фронтах. Думаю, политрук и сам не знал этого досконально. Из его выступлений запомнилось название «план Барбаросса». Мы иногда путались и называли «план Барбоса». И это всех смешило.