Чтение онлайн

Кажется, мы украли у этого мира пару секунд: такое случается. Вероятно, сейчас Михаил только догадывается, куда бы это мы могли исчезнуть и почему.

Как завороженная, я смотрю вверх.

Над архангелом разворачивается в небе магическая печать черного цвета: страшная магия, подвластная лишь Сатане, извращенное понимание древних заклинаний и ритуалов, повергнутое во вред всему живому. Тут не спасет ничто: ни регенерация, ни сила, ни молитвы. Оно просто грядет.

— Мене, текел, фарес, — шепчет Габриэль, прижимающая искалеченную руку к груди.

Нас обеих бьет словно бы озноб: об этом слишком страшно думать, не то что произносить. Всего три слова, и на Михаила сорвется вся ярость Дьявола и приспешников его, накопленная годами. Ярость, смешанная с беспросветным отчаянием, и оттого такая губительная.

Этот израненный, изорванный, почти спаленный мир не выдержит такого удара. Он умрет вместе с архистратигом, когда некому больше будет держать его.

— Исчислил Бог царство твое, — хрипло подтверждаю я, — и положил конец ему.

Раз.

Два.

Три.

Печать вспыхивает, и огромная, неизмеримая сила срывается вниз, полыхая всеми цветами разом и просто вбивая в землю Михаила. Непонятная дрожь охватывает все мое тело, дрожит и крыша под нами, и земля. Небеса содрогаются от основания и до конца.

Еще немного, и они просто падут.

Слабый стон издает и ослабевший Михаил, чьи раны не успевают залечиваться, и земля. Дрожь под ногами означает нечто ужасное, нечто настолько неправильное, что аж душа выворачивается. Не моя — моя ликует, но это все равно невозможно оставить без внимания.

Неясный порыв заставляет меня взлететь. Я должна быть там, должна видеть, как это все кончится. Должна слышать последний вздох архангела, должна услышать, что он скажет, поверженный теми, кого он презирал всю свою долгую жизнь.

За мной следует Габриэль, но я не пытаюсь остановить ее. За нами к воронке следуют осторожно легионы демонов, ангелы же остаются на местах, окоченевшие от ужаса. Вся Преисподняя тихо подползает к полумертвому врагу, к врагу, в которого каждый хотел бы вонзить свои клыки и рвать, рвать, рвать…

Сверху спускается Люцифер, как это совсем недавно делал сам архистратиг. Те же движения крыльями, та же презрительная неспешность. Только крылья у него антрацитово-черные, и силой от него не разит, она наоборот притягивает тебя, напевая песни о могуществе и всевластии.

Спускаясь на край воронки, я некоторое время не могу найти отвагу, чтобы сдвинуться хоть на шаг. Видя мои сомнения, Самаэль небрежно взмахивает крылом, призывая — нет, приказывая — подойти ближе. Лицо у него… неправильное какое-то. Будто маска застывшая. Хмурюсь, подходя ближе и пытаясь понять, почему у него глаза такие… пустые.

Рядом с ним — остатки Гвардии. Ройс, чуть кренящийся вбок из-за раны, бес изо всех сил пытается изображать героя и не хочет облокачиваться на Рахаб. Чуть справа — Влад, его все еще трясет от такого выброса силы. Жмутся друг к другу Азраэль и Эл, чудом выбравшиеся из мясорубки, тут же Татрасиэль.

Сердце пропускает удар, потому что меня обнимают сзади, потому что кто-то доверчиво утыкается носом мне в шею и счастливо урчит. Ишим.

Живые. Они живые — те, кто мне дорог. Израненные все, окровавленные и какие-то слегка дрожащие, но — живые.

Я ненадолго бросаю взгляд на Самаэля и на Люцифера потом. Их схожесть прочитывается даже лучше, чем обычно, их схожесть именно в этих страшных глазах цвета бушующего моря. Ногой Сатана прижимает к земле Михаила, хищно склоняясь над ним с мечом в руках. Целясь в крылья.

— Кто? — тихо спрашиваю я.

— Лилит, — тоже шепотом отвечает Ишим. — Она принесла себя в жертву. Отдала всю свою душу заклинанию.

Мене, текел, фарес.

Твою же ж мать.

Я в ужасе думаю, что было бы, произойди такое с Ишим. Наверное, у меня были бы такие же страшные глаза, такие же сверлящие душу омуты зрачков, сливающиеся с радужкой. И, наверное, у меня тоже дрожал бы голос от ярости. И руки вцеплялись бы в чужие ломкие перья, желая причинить как можно больше боли — но что может сравниться с той болью, что гложет тебя изнутри?

— Как хорошо, что мы обе живы, — всхлипывает Ишим. — Как хорошо…

— Теперь все будет иначе.

Осталось совсем немного, осталось лишь протянуть руку и оборвать тонкую нить-паутинку, скрепляющую готовые упасть Небеса. Совсем чуть-чуть, и мы будем дома, родная, в нашем новом мире, где ты сможешь спокойно спать по ночам и пить чай в кафе напротив дома, любуясь настоящим, не алым, солнцем.

Счастье так близко — рукой подать.

Еще миг, и…

Не слыша резких слов Люцифера, я смотрю на его искаженное гневом лицо. Меч его легко вгрызается в кость, лишая Михаила великолепных крыльев. На каждое — по два удара, чтоб было больней. Всего восемь. Восемь душераздирающих криков, знаменующих полную и безоговорочную победу Преисподней.

Архангел почти скулит от боли, но никто не делает и шага вперед. Каждый смотрит, широко раскрыв глаза, впитывая каждую черту искаженного мукой лица. Нет воплей «Ура!» и всеобщего ликования. Есть просто мы, запоминающие все до мельчайшей детали.

Крылья архангела словно тускнеют, оказавшись на земле. Люцифер осторожно складывает их и щелкает пальцами — не сжигает, как могло подуматься, а отправляет в Ад.

В конце концов мы все станем трофеями на чьей-то стене.

На Михаила смотрят все, но зрелище это довольно жалкое. Бескрылый, истекающий кровью, он молча готов принять смерть. Сломанный пополам меч Господень лежит неподалеку, от него осталась одна только рукоять и половина лезвия.

— Ты знал, что так будет, брат, — зло цедит Люцифер, воздевая меч над его шеей. — Знал с самого начала, но все равно рискнул взять роль Бога.

— Потому что Его нет, — глухо отвечает Михаил. — Потому что Он ушел, оставил нас. Потому что мы не достойны.

— Нет, брат. Не равняй всех на себя.

Архангел вздрагивает как от удара, словно меч Люцифера уже опустился вниз. Но Сатана отчего-то медлит, о чем-то думает, и я, стоя в первых рядах, вижу, как беззвучно шевелятся его губы.

«Прости, Лилит».

Я вздрагиваю. Казалось бы, уж Сатана не должен чувствовать ничего такого, он же абсолютное зло, погибель мира и так далее по списку, но нет, он тоже любит… любил.

Михаил не может винить его за это. Они всего лишь фигуры в большой игре, те, чьи роли были распределены еще в начале всех трех миров. Так должно было произойти, они все придерживались своих ролей.

Единственной марионеткой, которая умудрилась сорваться с нитей и пойти сама, была я. И теперь помутневший взгляд устремлен точно на меня. Даже на Люцифера Михаил не зол так, как на меня. На всего лишь Падшую.