Чтение онлайн

Когда к самому утру вся тройка вывалилась из клуба, Елена практически протрезвела. Эйприл и Стефан подвезли ее до дома.

— Ты нам помогла, — сказали они, — и мы тебе поможем.

Сунули ей в сумку неплохую суму и, дружественно попрощавшись, сказали: «До встречи в колледже». Гилберт не стала анализировать этот момент. Она знала только одно — ей в эту ночь стало чуть легче. Чуть спокойнее. Спокойствие ведь в темноте.

Девушка вошла в дом, не разуваясь и не закрывая дверь, прошла на кухню и вывалила из сумки все содержимое. Сумма оказалось нехилой. Гилберт взяла пачку денег, поднесла ее к глазам. Прежние комплексы дали о себе знать — постоянная смена квартир, кредиты, материальные нужды. Мальвина не знала, что такое «тратить на себя», что такое «легкие деньги», что такое «карманные расходы».

Гилберт разжала руку, купюры рассыпались каскадом к ногам. Девушка наступила на эти бумажки, ради которых живет большинство людей, расправила плечи и выше подняла подбородок. В ее глазах был пепел. И в нем стали загораться новые искры. Улыбка прежней Мальвины появилась на губах. Девушка сделала глубокий вдох и вновь почувствовала себя в контексте мира.

Новые смыслы найдены.

====== Глава 37. Контрольный выстрел ======

1.

Четвертая неделя ноября началась с того, что Елена вернулась в амплуа себя прежней. Раскованная, порочная, шикарная, желанная — она стала той, кем хотят быть многие. О ней заговорили старшие курсы, хоть сама девушка контактировала лишь с немногими. И ничего вызывающего в ее одежде или поведении не было. Но этот искрящийся взгляд, завитые волосы, кошачья походка — это привлекало внимание. У Гилберт появились деньги, а следовательно — новые вещи, новые аксессуары и новые потребности.

Она умела делать то, чего не умела Бонни — совмещать учебу и новые увлечения. Вечерами Гилберт толкала дурь в клубах, сама иногда пропуская по таблетке, ночами готовилась к занятиям, утром была на учебе, а днем отсыпалась. Такой темп жизни вполне устраивал. Иногда выключить чувства — это единственный способ не сойти с ума.

Девушка тратилась не только на новые вещи или походы в другие клубы, она тратилась на неплохую технику: купила себе плеер новенький, наушники, карту памяти и телефон. Это учитывая тот факт, что Гилберт, как потерявшая одного кормильца, получала еще и повышенную стипендию. Может быть, тратить деньги — это по-детски наивно, но это приятнее, чем тратить нервы.

Новые скрижали вытатуировывались на душе, пропечатывались в сознании аксиомами и правилами. Плохая девочка Елена стала отвратительной. Плохая девочка Елена снова стала играть в свои дьявольские игры.

Приступы человечности (как конвульсии агонии) пронзали ее стрелами, причем довольно болезненно. Гилберт умела терпеть эту боль, стискивать зубы, а потом снова становиться двуличной сукой. Сукой со слишком длинными ногами. Новая такая стрела человечности (последующий за ней приступ стервозности) пронзил именно в этот треклятый вечер. Гилберт задержалась в библиотеке, подготавливала статистику и новый материал для статьи по граффити. Она обработала достаточно много информации, много сделала своих наблюдений и теперь оставалось нанести финальные штрихи. Елена закончила с бумажной волокитой, схватила папки и отправилась на кафедру, к Харрингтону.

У нее с ним были чисто официальные отношения. Никакой фамильярности, никакого флирта. Оба словно пришли к безмолвному консенсусу. Встреться они в иной Вселенной, или хотя бы элементарно в другое время, все бы сложилось куда лучше. Но сейчас Гилберт, которая быть может и позволила бы себе флирт, уж точно не позволила бы себе какие-то отношения. Ее сердце тяготело к другим людям. К людям, которые никогда не будут принадлежать ей. Которым она никогда не будет принадлежать.

Девушка положила груду папок на стол. Десмонд встал рядом, повернул папки к себе. Елена подумала о том, что таблетки и клубы спасали ее от мыслей о Бонни. Но ничто не спасало ее от мыслей о Добермане. Еще одно замирание сердца. Еще одна клиническая смерть под названием «человечность». Это как головная боль — сокрушает мгновенно, проходит медленно, но легко забывается.

— Отлично, — сказал он, отходя от девушки на шаг и поворачиваясь к ней. Елена тоже к нему повернулась. У нее всплыло воспоминание совершенно иного разговора. Чуть более жесткого, чуть более бескомпромиссного, но до сведения судорог страстного и обжигающего.

— Ну, так что? Возьмешь меня?

— Ты — лишь маленькая дрянная потаскушка. Неужели ты думаешь, что я буду пачкать о тебя руки?

Маленькая дрянная потаскушка. Характеристика. Если кому-то долго говорить, что он свинья… тот в конце концов захрюкает. Мы лепим из людей то, что хотим в них видеть. И получаем желаемое. Почему же тогда так тошно?

Потому что желания всегда сбываются не так, как нам хочется. С совершенно иного угла, иного ракурса.

— Ты поедешь на конференцию со мной, — он прервал ее воспоминания. Маленькая дрянная потаскушка, о которою никто не хочет марать руки, но марает, хотела бы быть маленькой дрянной и всеми забытой потаскушкой.

Елена непонимающе посмотрела на преподавателя психологии искусства.

— Зачем?

Он улыбнулся, взял папки и потащил их к шкафам.

— Ты предоставила отличный материал, помогала мне с муторной работой…

— Но ведь речь шла только о статье? — он впервые слышал ее взволнованный голос. Десмонд спрятал бумаги, повернулся к ней, улыбнулся. Елена Гилберт, поспешившая ему на помощь, была не такой уж плохой, какой ее все считали. Она просто была такой, какой ее хотели видеть люди. Душевные порывы ведь остались прежними. И эта наивность, это удивление во взгляде — это все как-то по-детски, как-то совсем по-юношески. Не приступы человечности, а приступы агрессии, вот и вся разгадка.

— Будут и статья и конференция. Послезавтра встречаемся в восемь…

— Нет, — она невольно отступила назад. Удивление сменилось страхом. — Что я буду говорить? Как я… Как я… О блять, как я смог…

Он подошел быстро, схватил ее за плечи, внимательно посмотрел в ее глаза. Искры больше не метались. Горел маленький огонек. Огонек свечи. Свечи, которая не потухает, лишь затмевается более яркими искрами, более яркими желаниям. Поддаваться порывам (высоким или низким) — не порок. Это сущность человека.

— Сможешь. Я снял тебя с занятий на завтра. Материал ты будешь озвучивать тот, что сама готовила. Понимаю, что мне следовало сделать это раньше, но я сам только сегодня до этого додумался. Вот…

Он отпустил ее, взял какие-то листы со стола и всучил их девушке. Та схватила их, но это был скорее рефлекс, чем осознанное действие. Мальвина во все глаза смотрела на Харрингтона, чувствуя сковывающие цепи раскаяния на своих запястьях. Они гремели, звенели, звучали в голове.

— Тут я накидал самое основное. Посмотришь, может сможешь что-то добавить.

Она кивнула. Потом вдруг поняла, что застыла в одной позе, сделала выход, расслабила мышцы. Гилберт рада бы сесть на несколько минут, но ей нельзя надолго задерживаться с кем-то в одной комнате наедине. Она ведь как вирус — уничтожает все живое вокруг себя. Гилберт продолжала стоять, сжимая листы и не сводя пронзительного детского взгляда с мужчины.

— Спасибо.

Она сожалела о содеянном, но умом понимала, что ничего не исправить, а потому продолжала жить дальше. В этом была ее порочность — перешагивать и идти дальше. Перешагивать и идти дальше. Перешагивать и идти дальше, даже если идти уже не хочется.

Но иногда стоило останавливаться.

— Мне жаль, — прошептала она, чувствуя как ком подкатывает к горлу. — За все, что я наговорила. Мне жаль.

Она не хотела перебарывать слезы. «Мне жаль» звуччало жалко и низко на фоне того, что было сказано и сделано раньше. Но Елена не умела молчать о своих чувствах: ни об отрицательных, ни о положительных.