Обуглившиеся мотыльки
Шрифт:
— А с чего бы тебе заботиться обо мне?! — она рявкнула скорее, чем спросила. И в ее взгляде тоже появлялись эти осколки. Викки Донован — расколотое небо, и как она умела сохранять под своим куполом целый космос?
Желание закурить сменилось потребностью. Детские закосы под взрослых сменились взрослыми закосами под отчаянных.
Дверь открылась, девочка вбежала с бумагой, исписанной и изрисованной. Хорошо, что не было сигарет. Она подбежала к матери, вручила ей рисунок и тут же убежала. Деймон не хотел смотреть на рисунок. Его тошнило от любых видов художественного творчества.
Викки отложила рисунок, даже не взглянув на него. Она зарылась руками в волосы, поставив локти на стеклянный стол. Доберману показалось, что эта девочка пытается унять дрожь в своем теле.
— Я не хотела рожать, — сказала она, когда нашла в себе силы взглянуть на «напарника». И с чего бы, спрашивается, им души друг другу открывать? Да потому что больше некому, вот и вся суть. — Была готова на аборт после того, что тот ублюдок сделал со мной.
У нее дрожали руки, но Викки говорила спокойно. Сталь в ее голосе, внешнее спокойствие и внутренний хаос — это то, что сближало ее с Деймоном. Словно они оба стали контаминировать еще до того, как встретились.
— И что тебя остановило?
Викки взглянула на Сальваторе, а потом спрятала глаза. Тут ответ не требовался. Риторический вопрос. Добрая-осточертевшая-заколбавшая-напрочь фея Джоанна постаралась на славу. Неужели у нее действительно такое доброе сердце? И если это так, то почему у нее такой дерьмовый характер? Или человек просто не может быть идеальным во всем?
— Она меня за руку практически вывела из поликлиники. Влепила мне пощечину и сказала, что отправит меня вслед за этим ублюдком. Я бы не послушала ее, но Хэрстедт умела выносить мозг.
Больше, чем пять лет назад. До встречи с ним Джоанна занималась благотворительностью, а потом стала воровать фишки в казино, портить нервы и писать заявления об изнасиловании. Красивая она была, сучка эта. Красивая так и еще, мать ее, благородная. Сюрприз в сюрпризе. Рассказ в рассказе — писатели эту композицию называют «окольцовкой». Такие как Деймон Сальваторе — «мозгоебством».
— А потом как-то все завертелось-закружилось. Роды, пеленки, подгузники — и я поняла, что Кристина — единственное, ради чего стоит жить.
— Кристина, значит… — он промолвил это тихо, скорее для себя. Словно он это имя старался пригубить, как пригубил Елену или Викки вчера вечером до встречи с этой самой Кристиной. — И что ты собираешься делать дальше? — он переключил на нее все свое внимание. Осколки его взгляда пронзали ее душу, вспарывали спокойствие и тактичность, выпускали наружу если не агрессию, то злобу точно.
Викки Донован — как чертов стоматит. Ничего серьезного, но дискомфорт портит все впечатление.
— Не волнуйся, Кристина на твою квартиру претендовать не будет…
— Черт возьми, Викки! — он рукой смахнул стоящую чашку. Жидкость стала растекаться по паркету как кровь. Какое-то непонятное чувство, гнетущее, поглощающее, словно зыбучие пески, начинало давить все сильнее и сильнее. Будто все тело сковывал какой-то железный каркас.
— Что ты от меня хочешь?! — крикнула она, резко поднимаясь. Сальваторе тоже поднялся. Им надо было быть на одном уровне друг с другом — гораздо более высоком. Он сделал шаг навстречу, сжал кулаки, сжал зубы и продолжал пронзать девушку взглядом, чего-то от нее требуя. Он сам не знал что хочет услышать. Просто хотел что-то слышать.
— Что ты хочешь услышать? — прошипела она. — Что я возьмусь за голову, найду легальную работу и завяжу с этой чертовой криминалистикой?! Да черта с два, Доберман, потому что мы оба прекрасно понимаем, что таким как мы в этой жизни просто пиздец как трудно!
— Да, трудно, — он не кричал в отличие от нее. Но его руки на ее плечах — это было внезапно и обезоруживающе. Внедрение в личное пространство, нарушение зоны комфорта — и сколькими правилами ты еще пренебрег в отношении девушек, Деймон?
Но речь шла не о страсти, не об азарте, не даже о ненависти, как это было бы в случае с Еленой. Речь шла о личных призраках Деймона Сальваторе. О тех призраках, которые он увидел в чужой семье, которые могли стать вполне реальными страхами.
— Трудно, мать его, но неужели ты думаешь что все будет гладко? — его осколки прорывали не только спокойствие, но и равновесие. Теперь Викки была зажата между молотом и наковальней, теперь она застряла между «вчера» и «сегодня», между моралью и безнравственностью. Потерялась на границе миров. Стерлась. — Думаешь, везде будет фортить, да? Просто однажды какой-нибудь ублюдок, какой-нибудь очередной подонок, выследит, кто угнал его дорогую машинку, кто загнал ее по бешеной цене, — он встряхнул девушку, — а потом этот самый ублюдок дефис подонок выследит этого «кто-то». Потом начнется жизнь в бегах, избиения, грязная работа за центы!
— Не сгущай краски! — с надрывом. Викки скинула его руки со своих плеч, выше подняла подбородок. Она переборола слезы. Переборола дрожь. Только взгляд оставался прежним, в нем отражалось расколотое на двое небо. То самое небо, в котором Сальваторе еще вчера хотел утонуть. — Не надо, Деймон, мать твою, ковыряться в моей душе! Слышишь? Не смей!
— Да дело не в тебе, как же ты не поймешь, — полушепотом. В этом голосе — в нем можно было обрести смысл, если бы не трагизм разговора. — Ты ведь… Ты переживешь. Такие как мы все переживают. Все, Викки…
Она не выдержала. Сильная девочка Викки разрыдалась, закрывая лицо руками и отворачиваясь. Она не знала, от чего плакала: от того, что Деймон не сомневается в ее силе и знает, что та переживет и пот, и боль, и грязь, и слезы, и кровь; или от того, что Деймон переживает за ее ребенка. За ее ребенка, которому через месяц будет шесть. Переживает, потому что сам потерял детство, потому что знает, каково это — когда раскалывается то самое небо, когда ты видишь любимую убитую мать в руках ненавистного отца, опорочившего то самое детство. Забравшего возможность быть нормальным, быть таким же как все. Быть «такими как все» хочется особенно сильно тем, у кого отняли этот шанс еще в раннем возрасте.
— Заканчивай с этим, Викки…
— Заканчивать? — она отвергла его попытку успокоить ее, отпрянув от него как от кипятка (Деймон и без чая согрелся). — И что дальше, Доберман? Что дальше? Зарабатывать на жизнь, лежа на спине?! Или устроиться на легалку? Что заканчивать?!
Он не знал. Он не знал ответа на эти вопросы. Его слабости вырвались наружу в какой-то миг — и все полетело к чертям собачьим. Это как если бы внезапно на перекресток вылетала какая-нибудь легковушка — виноват один, а пострадали многие.