Чтение онлайн

— Она каждый гребанный день просит меня отвезти ее к тебе. Каждый гребанный день спрашивает, есть ли кто-то у тебя, а я каждый гребанный день вру, что у тебя никого нет. Что ты любишь ее, что вернешься. И она верит мне, а я теперь себя полной тварью чувствую просто из-за того, что у тебя в штанах зачесалось сразу на двоих.

— Не чесалось, Доберман, — уверенно и более гласно произнес Тайлер. — Ты понятия не имеешь, о чем говоришь!

Доберман усмехнулся. Утром он проснулся с чувством вины за то, что посмел познать девушку лучшего друга чуть ближе. Что посмел поцеловать ее. Засыпать с ней. А теперь он чувствовал омерзение: он, по крайней мере, не врал.

— Так объясни. Может, меня контузило после этих всех боев и стрессов.

Тишина. Тайлеру нечего сказать.

Черт возьми, он впервые почувствовал себя полным ничтожеством. Ему нечего сказать матери и отцу, потому что о будущем он не думает. Ему нечего сказать Бонни в ответ на ее реплики и скандалы. Ему нечего сказать Деймону, который, кстати, прав. Ему нечего сказать даже себе.

— Ей плохо, Локвуд. Настолько плохо, что она… Что она кем-то начинает увлекаться, хоть и маскирует это под желанием найти друга. Друга, который ее бы выслушал! И знаешь, что в этой ситуации самое паршивое? Что если ты вернешься лишь тогда, когда она научится дышать сама — ты больше никогда не сможешь завоевать ее любовь и доверие. Она не даст тебе второго шанса, потому что… Потому что уверена, что если она умеет выжить одна, то ей никто и не нужен будет.

Слова возымели успех. И во взгляде Тайлера горечь смешалась с отчаянием. Деймон не знал всей правды касательно Бонни и сложившейся ситуации, но по глазам друга видел, что Локвуд мечется. Мечется между чувством любви и долга. Мечется между синицей в руках и журавлем в небе. Мечется меж своих правил и принципов. Сальваторе понимал, что Тайлер оставил Елену на его попечительстве не просто так. Но также он понимал, что больше выносить эту девчонку в своей квартире не может.

— Я присматриваю за ней, но моя жизнь летит к чертям собачьим! Я не выхожу на ринг, я теряю знакомых, а еще я потерял единственную женщину, которую любил, теперь уже навсегда. И если ты не появишься в ее жизни в ближайшие сутки, в крайнем случае — завтра, то я вернусь и разъебу этот дом нахрен вместе с тобой и твоей новой девкой!

Он взглянул на Бонни. Она сжимала зубы и кулаки. Она в тисках держала шаткий контроль, но если Деймон пробудет в этой комнате хотя бы еще одну секунду — тиски эти разлетятся, произойдет новый скандал, за ним — новый срыв и, может, какая-нибудь дешевая пародия на драку, после чего снова потребуется помощь антидепрессантов и психологов.

Сальваторе уставился на Тайлера, отрицательно покачал головой и вышел.

2.

— Твой друг тоже против нашего общения.

В комнате царил хаос: разбросанные вещи, разбитые чувства и растоптанные эмоции. Тайлер сидел рядом с Беннет, безнадежно таращась в пустоту, пытаясь найти там ответы на свои вопросы, пытаясь найти себе хоть какое-то оправдание.

Бонни курила. От Бонни никотином за километр несло. Бонни — мерзкая грубиянка, жестокая, циничная стерва, не видящая ничего, кроме своего эго. Но Бонни нельзя бросить. Она хоть и проблемная, но тоже отчаянная. И ее грубость — лишь последствия людской ненависти, а не закосы под первоклассную суку двадцать первого века.

— Я думал, ты тоже против нашего общения, — в тишине его голос прозвучал неправдоподобно спокойно. Кажется, что Тайлер впервые не испытывает никаких эмоций, настолько его захватили размышления о словах его друга.

— Может, я и не тяну на примерную девочку года, но и на последнюю тварь — тоже. Я благодарна тебе, Тайлер, за помощь, за поддержку и за стихи.

Он усмехнулся. В воздухе царил запах сигарет. Отвратительный аромат въедался в легкие, отравлял организм, заставляя позабыть о терпком запахе цветов и любви. Головная боль появилась у обоих и медленно стала разрастаться, но искать и пить таблетки не хотелось ни ему, ни уж тем более ей.

— Знаешь, я думал о нашем вчерашнем разговоре все это время, но ответ нашел только сейчас.

Нет, ему было не плевать на Елену и ее проблемы. Слова Сальваторе задели его за живое, остались в памяти и сейчас шипели как масло на огне, но ответ на вопрос пришел нежданно-негаданно. Глупо было бы его игнорировать. Бонни была вся во внимании.

— Ты мечтаешь о новой расстановке ценностей, что самое по себе подразумевает такое понятие как «революция сознания». Но, знаешь, если даже и не вдаваться в подробности, можно сказать одно: революция еще ни разу не сделала человечество счастливым, Бонни. Понимаешь? Ни разу. Все, что оставалось человечеству после войн, новых реформ и новых правил — смерть, конфликты, нищета, разрозненность семей и разрушение таких крепких связей, как дружба и любовь. Соратники переставали быть соратниками. Любовники — любовниками… Взамен еще ни одно государство, ни одна община не получили ни свободы, ни материального благополучия, ни уж тем более равноправия.

Его слова врывались в ее сознание вихрем. Они разрушали прежние устои, храмы веры, острова надежды — все превращалось в ничто. Смерч убедительности подхватывал пережитки прошлого, затягивал их в себя и мчался по душе дальше. Туда, где убеждения и принципы. Туда, где шрамы и раны. Туда, где боль и сожаление.

— Меняются только название, Бонни, — он усмехнулся, обращая взгляд на девушку. — Крестьяне стали рабочим классом. Дворяне — золотой молодежью. Чиновники — президентами клубов, стран и политиками. Но ничего из того, о чем ты мечтаешь, не произошло.

Бонни заплакала, впервые не ощущая слез. По-настоящему не ощущая. Она отрицательно покачала головой, но опровергать доводы Локвуда было бессмысленно и глупо. Теперь правда перешла на его сторону.

— Социальное неравенство, гендерная дискриминация — все это пережитки прошлого. Невозможно в один день искоренить шесть миллионов лет дурного поведения. Понимаешь? Это уже что-то вроде рефлексов или инстинктов, передающихся на генетическом уровне.

Он взял ее за руки. Девушка смотрела в глаза своего собеседника, уже не думая о заявившимся госте и его поведении. Ее теории вновь рушились, смыслы терялись, и все, что чувствовала Бонни — пожирающую пустоту, уничтожающую все на своем пути.

— Это утопия. Глупо верить, что справедливость однажды восторжествует, понимаешь?

— И как же тогда жить? — сдавленный хрип, а не голос. Бонни хотела бы разрушить процесс саморазрушения, но систему было уже не восстановить. Вирус правды Тайлера Локвуда оказался неподвластен. — Разве изменить жизнь — не призыв человечества? Не импульс? Разве это — не смысл?

Последняя попытка ухватиться за лживую правду, последняя попытка сберечь остатки этой самой лживой правды — это заслуживало уважения и поощрения. Но Тайлер знал ответы на эти вопросы и знал, что после них Бонни окончательно разочаруется и в феминизме и в революции.

После его ответов и его заботы, которую он ей подарил после девятнадцати лет мучений.

— Призыв. Импульс. И смысл. Но начать надо с малого — с себя.

— И что мне делать? — раньше она этот вопрос задавала Ребекке, когда та нашпиговывала ее фальшивыми концепциями, а теперь она задала этот вопрос парню, которого больше всего хотела от себя оттолкнуть. Выпускала шипы всякий раз, когда он пытался ее согреть. Огрызалась, когда он пытался раскрыть правду. А теперь вот видит в нем нового кумира. Ощущение потерянности и ничтожности. Ощущение опустошения.