Чтение онлайн

— Это погубит ее. Если любите ее, не разбивайте ей ее сердце еще раз. Оно и так еле-еле бьется.

Красиво говорит, прямо стихи слагает… В писатели бы что ли ему податься?

У Дженны не находится аргументов. Дженна теряется в правде Сальваторе и признает свое поражение лишь мысленно. Чтобы хоть как-то восстановить репутацию властной женщины, она решается на опрометчивость: гордо поднимает подбородок и строго вспоминает:

— У нее все руки в синяках, которые она очень уж сильно от меня прячет. Не желаете объяснить?

Он желает вернуться во вчерашний вечер и еще раз ею насладиться. Ненависть ярким пламенем разрастается в душе, согревая и мотивируя. В памяти всплывает податливость Елены, ее смирение, ее мольба, ее стройные ноги, ее губы, целующие так, что все внутри будто разрывается.

Классно он все же ею играется. Его план медленно, но верно тянется к своему завершению: Гилберт начинает видеть в своем враге друга, в своем объекте ненависти начинает ощущать мужество и власть, спасение и облегчение.

Хочется уже поскорее разбить ее сердечко. Хотя в книжках, которые она читала, враги после поцелуя и такой тактильной близости сближаются. Сальваторе же чувствует еще большую ненависть: он хочет восстановить, а потом снова разрушить мир Елены. Отличная награда за весь ее гнев, который она ему подарила.

— Останавливаю ее всякий раз, когда она хочет свести счеты с жизнью.

— Если я узнаю, что ты хотя бы раз сделал ей больно — я тебя засужу, ты меня понял?

Он криво ухмыляется, но не решается отпускать едкий комментарий насчет того, что его обвиняли в изнасиловании, хоть никакого изнасилования никогда и не существовало. Он криво ухмыляется, вежливо помалкивая о том, что избил, облапал и поцеловал ее племянницу. Не стоит будить лихо.

— Ей сделаю больно, не я, а вы, если отправите ее к отцу.

Она не находит что ответить, просто уходит.

Елена появилась в дверях минутой позже с руками, испачканными в карандаше и сангине. Гилберт искала успокоение в ненависти, а нашла его в рисунках. Она положила сигареты рядом с Сальваторе, а потом села напротив него. На миг Деймону кажется, что вчерашнее было сном, что если что-то и было, то Елена это забыла. Проигнорировала. Но девушка прячет взгляд и смущается. Значит, сама думает об этом.

— Не волнуйся, к отцу ты не пойдешь, я тебя отмазал, — взял сигареты, закурил. Елена сама не заметила, что уже насквозь пропитана этим сигаретным дымом, что насквозь пропитана ненавистью Сальваторе, вся изрезана и истерзана его прикосновениями и ударами, его ласками и грубостями. — Но с завтрашнего дня ты возвращаешься к учебе — это цена, которую ты должна заплатить, чтобы убедить свою тетушку не отправлять тебя на каторгу.

Он нашпигован ее гневными взглядами, ее молитвами и просьбами, которые спешит сразу же исполнять, преисполняясь отвращением к себе и презрением к ней. Самое странное то, что ни Добермен, ни Мальвина ничего менять не собираются.

— Хорошо, — произнесла она, все так же фокусируя внимание на чем угодно, только не на Сальваторе. — А… А что с… с Тайлером?

Он усмехается, поднимаясь и направляясь к плите. Ко всем прочим ароматам приплюсовывается запах кофе, который Гилберт терпеть не могла. Кофе и сигареты — отвратительное сочетание.

— Вернется твой Тайлер в ближайшие два-три дня, — Деймон пришел к выводу, что лучше дать время с запасом, чтобы потом избежать разговоров и обвинений. — Я убедил его в том, что ты нуждаешься в нем.

Он подошел к окну, стал смешивать кофе и никотин, а Елена — недоумение с горечью. Она не так уж и сильно нуждается в Локвуде. Просто хотелось бы ему все рассказать, но так чтобы до дрожи и спирания дыхания – нет.

Девушка тихо благодарит и пулей вылетает из кухни. Ей стоит быть более взрослой: не предавать значения своим эмоциями и чувствам, смотреть на вещи проще и не думать о вчерашнем приливе нежности.

4.

Когда Тайлер вошел, Бонни уже была с сумкой в руках и с решимостью во взгляде. Она собиралась уходить. В очередной раз. В очередной гребанный раз собралась уйти. Тайлер тоже чувствовал себя использованным. Он думал о Елене, понимая, что дико скучает по ней, и осознавая, что слишком уж сблизился с Бонни, с этой грубиянкой, воздушные замки которой всегда кто-то рушит.

— Я ухожу, — так просто и уверенно. Ее сердце кто-то вырвал, переживал и выблевал обратно, а Беннет продолжает делать вид, что ничего не замечает, что прошлое остается в прошлом.

— Тебе не обязательно, ты же знаешь. Я разберусь со всем…

Она выдохнула, села на край дивана, наивно полагаясь на достоверность примет. Сумку она попросила у горничной, да и вещей было не так уж и много. Она собиралась вернуться на съемную квартиру, отсидеться там денек-другой, а потом вернуться к учебе, к лучшей подруге и к прежней жизни, оставив позади разрушенные устои феминизма, разбитые мечты и воспоминания о Ребекке и об отце.

— Я ухожу, Тайлер. Теперь ты меня не остановишь.

Он закрыл дверь, сел рядом, прекрасно понимая, что эту девочку переубедить еще сложнее, чем Добермана с его вечной уверенностью в себе и в своих принципах. Только вот Локвуд и не подозревал, что его принципы останутся нерушимы до самого конца их безумного фламенко.

— Я это делаю не потому, чтобы показать свою гордость. Или доказать, что я ни в ком не нуждаюсь. Или стараться выглядеть сильной и независимой… Все изменилось, Тай, все слишком-слишком изменилось.

Он смотрел в пустоту. Она — тоже. Ветер кружил листву за окном, медленно приближался Хэллоуин, но никакого праздничного настроения не было. Бонни чувствовала себя подавленной и разбитой, Тайлер — ничтожным и жалким. Хотелось вырвать из себя эту отрицательную энергетику, выплеснуть ее. Но оба не знали как.

— Я это делаю потому, что если задержусь здесь еще хотя бы на час, ты потеряешь любимую девушку и лучшего друга, а я потеряю вшивое и подыхающее желание жить.

У него снова не было аргументов на это. Он думал о том, что жаль было бы обрывать с Бонни все контакты, что жаль было бы теряться навсегда… Но если он продолжит с ней общаться, действительно потеряет свою Мальвину и охраняющего ее Добермана.

— Теперь я знаю, что такое взросление. Это… Это когда жизнь надо, и правда, воспринимать проще, а ты все еще забиваешься в угол, когда тебя обвиняют в неуклюжести и бездарности. Люди, взрослея, становятся черствыми и более сухими, а ты впитываешь каждый день в себя и все, что с ним связано, хотя должен быть более спокойным. Отсюда следует диссонанс: требуют одно, ты делаешь совсем другое, задыхаясь в незнании что же действительно предпринимать… И мне пора взрослеть, Тай, и тебе.

Она усмехнулась, потом поднялась, боясь взглянуть на… взглянуть на своего временного знакомого, который появился из ниоткуда и исчезнет в пустоте.