Чтение онлайн

Должен отметить, что китайские власти в ту пору весьма лояльно относились к бурятам-буддистам. То же самое можно сказать и о японских оккупантах, демонстрировавших чудовищную жестокость в отношении китайских военнопленных и даже мирного населения оккупированных территорий, но благоволивших бурятам. В общем, до победоносного для России 45-го года Будда-лама со своим учителем спокойно занимались буддийской практикой. Но, будучи освобождены советскими войсками, тут же отправились в исправительные учреждения ГУЛАГа: Гунчен-лама, очень уже пожилой человек — на Колыму, а его ученик — под Новосибирск на лесоповал.

Выйдя на свободу в 1955 году, лама, которого сама его нелёгкая жизнь освободила от обетов гелонга (высшая монашеская степень посвящения в ламаизме), поселился поначалу на окраине Новосибирска во временных бараках с одной русской женщиной по имени Клавдия Андреевна (не знаю её фамилии). Года через полтора, скопив немного денег, Цыгмуев съездил на родину, где был тепло встречен земляками, которые обустроили ему большой дом в селе Могойтуй, что в 30 км на юг от Агинска. (К тому времени его учитель Гунчен-лама уже тоже вышел на свободу и поселился в соседнем селе.) Затем почти четверть века эти два подвижника относительно спокойно занимались практикой, помогали землякам и даже находили время для учеников. Но в 1979 году Гунчен-лама умер (в возрасте чуть ли не 110 лет!), указав своё следующее земное воплощение — в Маньчжурии. Будда-лама тут же собрался последовать за учителем, сообщив, что тоже намерен родиться в Маньчжурии. Оставив жену, он удалился в Агинский дацан, где действительно почил в 1980 году. Интересно, что в начале 90-х группа бывших учеников и поклонников Цыгмуева побывала в Северном Китае по указанному ламой приблизительному адресу. Им показали десятилетнего подростка, воспитывавшегося в сангхе (буддийская община), который, по убеждению тамошних лам, являлся новым воплощением Будда-ламы.

Теперь обещанная история А.И.Бреславца. Это было в середине семидесятых годов прошлого века. Александр Иванович в ту пору ещё не так давно приступил к серьёзному изучению буддизма под руководством авторитетного ламы и в основном, по указанию последнего, занимался языком, разбирая священные тексты. Свою жизнь в то время он сумел организовать так, что у него высвобождался весь летний период для ежегодных вылазок в Бурятию. В тот год его обучение в основном заключалось в том, что Будда-лама комментировал некоторые выдержки из буддийских текстов, предварительно переведённых Бреславцем зимой, а также наставлял его в некоторых достаточно простых ритуалах. Русской философской лексикой Цыгмуев не владел, но на бытовом уровне изъяснялся по-русски бегло и мог растолковать что-то, как говорится, на пальцах. К тому же Бреславец в ту пору уже с грехом пополам понимал бурятский. (Который для изложения буддийской доктрины приспособлен неважно; вот почему бурятские ламы и продвинутые буддисты-миряне всегда пользовались тибетским.) К примеру, от него не ускользало, когда какой-нибудь бурят под хмельком, завернувший к ламе за советом или по какой иной нужде, — а гости к Цыгмуеву являлись постоянно; даже приезжали из удалённых сёл, — спрашивал, пренебрежительно кивнув на него, Бреславца: «А что этот русский здесь делает?» Обычно лама просто отмахивался: «Ничего, пусть парень учится...» В общем, языкового барьера меж ними не существовало.

Тем летом в Могойтуе случилось несчастье: один местный парень в изрядном подпитии — а бурятам спиртное вообще противопоказано — связался с милицией и был убит, если точно, забит до смерти. Естественно, родители покойного попросили Будда-ламу сопроводить того в посмертном путешествии в сфере Бардо (проблема наказания убийц их не особенно волновала). Но для этого нужно было, как минимум, вернуть тело, которое находилось в милиции под присмотром местного врача. В общем, родственники парня как-то ухитрились ночью выкрасть его тело, в чём, кстати, им активно содействовал Бреславец, который, разумеется, не упустил случая поучаствовать в «азиатском» приключении. Тело поместили во второй избе Будда-ламы, предназначенной для приёма гостей и отправления ритуалов.

С рассветом лама приступил к исполнению обряда. В просторной комнате (не менее пятидесяти квадратных метров — такие, вот, избы строят в Бурятии!) в присутствии многочисленной родни покойного он то нашёптывал ему что-то на ухо, то громко выкрикивал какие-то важные наставления, действуя в соответствии с каноном «Бардо Тхёдол». Ламе прислуживал Бреславец, впервые допущенный к участию в настоящей ритуальной церемонии. Время от времени лама делал перерыв и отдыхал за пиалой зелёного чая, заправленного маслом и тсампой (поджаренная ячменная мука).

В один из таких моментов, уже ближе к вечеру, в избу пожаловал участковый — молодой крупный бурят в милицейской форме. Последний был в ярости и буквально с порога принялся поносить присутствующих на церемонии и грозить им всевозможными карами. Будда-лама сидел с пиалой в руках и некоторое время молча смотрел на бесновавшегося представителя власти. Затем он почерпнул в миске пригоршню тсампы, насыпал её в чай и принялся помешивать указательным пальцем. И тут случилось чудо! Каким-то непостижимым образом тсампа в пиале сбилась в плотный комок, который вырос на глазах у присутствующих до размера теннисного мячика... Тогда лама привстал, поднял руку и швырнул комок тсампы парню в лицо, одновременно выкрикнув какую-то мантру...

В то же мгновение с участковым произошла метаморфоза: он замолчал, часто заморгал, — при этом взгляд его расфокусировался и утратил сознательное выражение, — а затем опустился на четвереньки и по-собачьи вышел коридор, где улегся в углу, закрыл глаза и, видимо, уснул...

В своём рассказе Бреславец делал особенный упор на «собачьем» выражении, которое вдруг приняло лицо парня, особенно же — его глаза.

Ритуал продолжался весь следующий день (незадачливый милиционер продолжал спать в прихожей); наконец, видимо, сделав по каким-то признакам вывод о том, что покойный достаточно подготовлен, лама произнёс знаменитую финальную мантру, — резко, с особой интонацией, которую невозможно описать. В следующий миг Бреславец посмотрел на лицо покойного, которое неуловимо изменилось: по его словам, стало по-настоящему безжизненным, мёртвым...

Вслед за этим состоялись похороны — на окраине села имелось кладбище. Лама посоветовал зарыть тело поглубже и забыть о нём, поскольку это теперь — действительно лишь оболочка, а человеческое существо — «уже не здесь».

По возвращении домой Цыгмуев разбудил разоспавшегося участкового, а Бреславцу велел поднести ему стакан водки. Милиционер проморгался, выпил залпом и ретировался поскорее, видимо, так и не уяснив до конца, что же с ним произошло. На том история закончилась.

Другие истории, не менее удивительные для европейца, про господ Цыгмуева и его учителя Гунчен-ламу, возможно, вам поведает сам А.И.Бреславец — он, вроде бы, уже готов на это отважиться.

И ещё один вопрос, который мне хотелось бы прояснить в этой вводной главе. Я хочу развеять распространившийся у нас миф о том, будто восточные традиционные мистические системы — например, многочисленные буддийские практики или ещё более популярная классическая йога индусов — так, уж, озабочены нашим здоровьем и долголетием.

Да ничего подобного! У всех подобных систем — совершенно иные цели и задачи. (За исключением разве что даосской йоги, главная цель которой — именно несокрушимое здоровье и долголетие вплоть до бессмертия; однако, как мы знаем из истории (не из мифологии), цели этой никому из знаменитых даосских мудрецов-алхимиков так и не удалось достичь.) Высшая цель всех традиций этого рода — вырваться из круга сансары, то есть разорвать личную цепочку рождений и смертей. Иными словами, никогда больше не воплощаться в человеческом облике, преобразовавшись в чистое сознание (атман, пуруша и т.д. и т.п.) или, в буддийской терминологии, достичь конечной нирваны.

В знаменитом сборнике афоризмов мудреца Патанджали («Йога-сутра») сама йога и её цель определяются как удержание субстанции наших мыслей от колебаний («йога — читта вритти ниродхам»). У Будды Шакьямуни мы можем найти много аналогичных изречений. Пожалуй, чаще прочих исследователи вспоминают слова Будды об остановке сознания. (Эту фразу можно перевести так: «Безумное сознание не останавливается; если оно остановится, то наступит бодхи (просветление)».) Как мы видим, о физическом оздоровлении человека тут нет и речи. Сам же исторический Будда дожил до 80-ти, не дотянув немного до священного возраста индусов (84 года). По современным представлениям, это в принципе не так и плохо для «сапиенса» мужеского пола, но всё-таки 80 лет — никак не рекорд долголетия.

Разумеется, среди знаменитых подвижников восточных традиций мы можем отыскать и долгожителей. Взять, к примеру, знаменитого чаньского наставника не столь, уж, далёкого прошлого Сюй Юня (1840-1959), который не дожил чуть менее года до своего 120-тилетия. Но его не менее известный на Западе ученик (Чарльз Лук) не прожил и 80-ти. Вспомним о всемирно известных йогах Рамакришне и его ученике Вивекананде; первый, как известно, скончался от рака горла, который, кстати, заработал в результате интенсивной практики, второй — от диабета. Ну а, допустим, совсем уже наш современник Ошо, который первую половину жизни был известен как Бхагаван Шри Раджниш — помимо оригинальных мировоззренческих сочинений он предложил нам динамические медитационные техники, — как известно, немного не дотянул даже до шестидесяти. Он и выглядел перед смертью глубоким стариком!..