Чтение онлайн

Они вспомнили вечер на даче, одновременно посетовав на то, что проводили его не наедине. Как вдруг, вернувшись к тому дачному разговору, Кравцов спросил:

— Лолита, а что же было с Ральфом? Почему он умер?

Девушка помолчала, опустив голову.

— Ты имеешь в виду моего брата?

— Да… Его разве не так зовут?.. Звали…

— Так, — она вздохнула. — Это долгая история, как я уже и говорила. Понимаешь, мы всегда были вместе… Мы переезжали из одной страны в другую, нужно было все время учить новые языки, ходить в новые школы… Когда отец был послом во Франции, я после колледжа поступила в Сорбонну. Ну, а Ральф остался со мной, когда уехал отец… Мы, конечно, снимали одну квартирку на двоих. Он учился в колледже, потом тоже пошел в университет… Словом, мы с ним становились все ближе и ближе друг к другу.

Голос девушки звучал чуть слышно. Она как будто через силу, как будто преодолевая неимоверное сопротивление, рассказывала о своем прошлом.

— Понимаешь, по большому счету, у нас больше ничего и не было, кроме себя… Кроме друг друга… Я любила его! — ее голос вдруг окреп и зазвучал решительно и даже немного жестко. — Он никак не мог смириться с тем, что мне суждено было расти, взрослеть, превращаться в девушку и женщину. Он не мог, не хотел отпускать меня. Он хотел, чтобы я целиком принадлежала ему.

Она встала, прошла в комнату и вернулась с сигаретой в руках, хотя раньше Степан Николаевич не замечал, чтобы Лолита курила.

— У тебя есть огонь?

— Да-да, — он извлек из кармана пиджака пьезозажигалку, и столбик пламени метнулся к кончику ментолового «Салема».

— Меня всегда пугало это собственничество в отношении меня, — продолжила девушка, выпустив изо рта струйку ароматного дымка. — Понимаешь, если ты можешь себе представить… Самое страшное, что может случиться с тобой в твоей жизни… В общем, со мной это, наверное, случилось…

Она снова замолчала, отпила несколько глотков кофе, не отрывая взгляда от поверхности стола. Степан тоже замер, чувствуя, насколько важно то, что она сейчас рассказывает. Он чувствовал, что никто никогда не слышал эту историю из уст Лолиты до него.

Кравцову вдруг тоже страшно захотелось курить, и он вынул из кармана «Честерфильд», щелкнул зажигалкой. Его движение, видимо, вывело девушку из оцепенения, и она, еще раз глубоко затянувшись, продолжила:

— Мой брат покончил с собой из-за меня.

На долю секунды она запнулась, но тут же заговорила вновь медленно и очень тихо:

— Я должна была принять решение. И я решила. Я могла скрыть свое решение от него, но не захотела…

Вдруг она взглянула прямо в глаза Кравцову и внятно, спокойно произнесла:

— Степан, если ты этого не знаешь, то запомни на всю жизнь: люди, которым нанесен ущерб, — самые опасные и безжалостные. Они могут убить кого угодно, лишь бы доказать что-то. Ты меня понял?

Кравцов, честно говоря, ничего не понял, но, чувствуя, что выяснять подробности не стоит, молча кивнул головой…

Стоя в прихожей и уже собираясь уходить, Кравцов вдруг решился сделать Лолите предложение, которое уже несколько дней обдумывал и смаковал:

— На выходные я лечу в Минск. Там на следующей неделе будут проходить некоторые консультации и переговоры… Словом, если хочешь, поехали со мной?

Девушка внимательно посмотрела ему в глаза, подошла ближе. Поцеловала в щеку, прижалась к нему и тихо ответила:

— Нет. Выходные мы с Макаром решили провести в Таллинне.

Она отстранилась от него, не выпуская из рук его плеч, и горячо прошептала:

— Степан, ты же знаешь, я сделаю все, что угодно… Только, пожалуйста, не нужно пока ничего менять, не нужно торопить…

Светлана Васильевна была исключительной хозяйкой. Кравцов даже не услышал, когда она успела встать. Проснувшись от настойчивого трезвона будильника в субботу без пятнадцати шесть, он жену с собой рядом уже не обнаружил.

Когда Степан Николаевич привел себя в порядок и выбрался на кухню, жена и, что удивительно, дочка уже вовсю там хозяйничали.

Кофе в кофеварке был горячий, на столе его ждали приготовленные Наташкой бутерброды, а Светлана при его появлении тут же взялась за яичницу с ветчиной.

— Доброе утро, женщины!

— Привет, папа!

— Доброе утро, Степа. Садись…

— Света, ну зачем такой завтрак? Ты же знаешь, мне утром нужна лишь чашка кофе да сигарета… — Кравцов с наигранным неудовольствием кивнул в сторону бутербродов.

— Степа, тебе лететь через два часа. Когда вас там, в Минске, покормят — одному Богу известно. Так что садить и не ворчи, тем более, что яичницу ты любишь… И не трогай сигареты, покуришь после еды!

Кравцов послушался и спрятал «Честерфильд» в карман…

В эту ночь он снова долго не спал, слушая, как тихо посапывает рядом жена и думая совсем о другой женщине — молодой и запретной. Женщине, в которую он влюбился, как мальчишка, — не только глупо и безнадежно, но и по-мальчишески горячо, страстно, до сумасшествия. Как только Кравцов оставался с собой наедине, как только ослабевала жесткая хватка парламентских дел, мысли его и душа вновь и вновь устремлялись к ней — к Лолите.

И этой ночью в голове важного государственного человека накануне важных государственных встреч и переговоров прокручивались не страницы бесконечно серьезных экспертиз и проектов договоров, а сами собой оживали минуты наисчастливейших любовных встреч, голос Лолиты, ее руки, ее тело.

Внезапно, часам к двум ночи, Степан Николаевич очень отчетливо понял, что избавиться от образа Лолиты не сможет. Он понял, что она всегда будет с ним, потому что навсегда вошла в его сердце, сумев потеснить куда-то даже детей, не говоря уже о жене. И вдруг ему стало спокойнее, растворилось и исчезло чувство досадного раздвоения, с которым он жил последнее время: он честно и откровенно признался себе, что любит Лолиту до беспамятства. Сопротивление этому чувству было бы бесполезным.

И как только Кравцов понял это, тут же с чистой и успокоенной совестью уснул, уткнувшись носом в теплое и мягкое плечо жены, а утром проснулся свежий, бодрый и счастливый.

Он весело поглядывал на женщин, которые, пока жарилась яичница, занялись укомплектованием «сухпайка», обязательного атрибута любого командированного мужчины, и заодно приказал:

— Вот что, мать! По старому, не нами заведенному обычаю — на дорожку и для бодрости! Тебе, Наташка, еще рано, а ты, Света, брось льда в два бокала. Я сейчас…

Он поспешил в кабинет, извлек из бара самую симпатичную бутылку, какую только смог обнаружить, и тут же вернулся на кухню.

— Так, что тут у нас… «Чайвэс Регал», шотландское виски, двенадцать лет выдержки, — он продемонстрировал находку жене. — Как считаешь, пойдет?