Обжигающая страсть
Шрифт:
— Конечно, мама! — голос девушки был совершенно искренним. — Ведь это мой сын и твой внук…
— Ладно, ладно… И вот еще что, — добавила мать чуть ворчливо, — никому, кроме доктора, не вздумай болтать об этом. Никому. Ты меня поняла?
— Да, конечно… — Лолита явно озадачилась. — Но почему? Да и кому я здесь могу что рассказать?!
— Неважно кому. Есть такая примета у нашего народа — про беременность лучше знать как можно меньшему кругу людей. Чтоб не попалась ты, дочка, на глаза черным людям, чтоб не сглазили ни тебя, ни маленького… Ты поняла? И ты можешь мне это пообещать, чтобы сердце мое было спокойно за тебя?
— Да, мама, конечно…
С этого дня для Лолиты начался совершенно новый, иной отсчет времени, который измерялся уже не днями и не годами, а неделями. Она ежедневно гуляла, строго следя по часам, чтобы прогулки ни по времени, ни по темпу ходьбы не отличались от прописанных доктором.
Она почти ежедневно ходила на рынок, покупая самые лучшие, самые дорогие и только с сертификатами продукты, старалась налегать на богатые витаминами киви, манго и яблоки.
Она тепло одевалась и не выходила из дому, когда темнело на улице.
Не пила ни грамма спиртного и не засиживалась до ночи у телевизора.
Она слушала классическую музыку, особенно своих любимых Бетховена и Моцарта, и смотрела по видео только счастливые, красивые мелодрамы с хеппи-эндом.
Девушка часто вспоминала Степана, но вспоминала без слез, а со счастливой улыбкой, удовлетворенно и ласково поглаживая свой чуть увеличившийся живот.
А когда в один прекрасный вечер ей позвонила мать и рассказала о том разговоре, что произошел у нее с Кравцовым, Лолита почувствовала себя на седьмом небе.
Она хотела тут же набрать номер его телефона, который продиктовала ей Хельга, но неведомая сила удержала ее руку, уже когда был набран междугородний код Москвы.
«Подожди! — сказал голос. — Не спеши. Дай всему улечься. Дай всему перевариться и успокоиться. Любовь — окрепнет, случайность — пропадет. Если он ждет и любит тебя — он дождется, и ничего тогда не встанет между вами. Ты еще позвонишь ему…»
Да!
Она повесила трубку и улыбнулась.
Теперь она твердо знала, когда покинет Питер.
Она на все сто процентов была уверена, когда и куда вернется из этого города.
Она знала и тихо ждала свой срок…
XIV
Прошло несколько месяцев.
Миновала зима, прозвенела капель, отцвела в садах весна, все жарче разгоралось лето.
Жизнь Степана Николаевича постепенно наладилась.
Он перестал хандрить и часто пить. Он снова пошел работать — крупный московский банк пригласил его, опытного специалиста и влиятельного в политических кругах деятеля, на должность главного управляющего.
Он снова был с головой погружен в работу, снова допоздна засиживался в своем кабинете, невзирая ни на праздники, ни на выходные. Он был работоголик, и радовался, когда ему давали возможность выложиться до конца.
Несколько раз в месяц он встречался со Светланой Васильевной или с Наташкой, которым давал определенные суммы денег. Он поддерживал их просто так, безо всякого принуждения, как родных и близких ему людей, и любил эти встречи на нейтральной территории — где-нибудь в кафе или парке, — находя в этом что-то романтическое и немного театральное.
Несколько раз они даже сталкивались в городе с Макаром. И если во время их первой встречи сын вздрогнул, и отец заметил, как сжались его кулаки, когда Макар проходил мимо, то последующие контакты проходили куда более мирно. Неделю назад они даже обменялись рукопожатием и парочкой ничего не значащих фраз.
От Светланы Степан знал, что Макар успокоился, снова вошел в привычный ритм жизни, и у сына даже появилась новая, довольно симпатичная девушка.
Правда, бывшая жена не удержалась, чтобы при этом известии не уколоть Кравцова.
— Может, тебе стоит на нее взглянуть? — заметила она, невинно глядя на него своими вредными глазищами, но сама же быстро стушевалась, пытаясь как-то загладить свою неуместную шутку.
Конечно же, Кравцов знал, что их отношения с сыном уже никогда, ни при каких обстоятельствах и ни при каких новых «девушках» не достигнут того уровня, на котором держались когда-то. Прошлое вернуть уже было невозможно, но теперь Кравцов и не стремился к этому — сын был слишком большим и слишком самостоятельным.
И все же, как ни складывалась его теперешняя жизнь, как ни хорошо и гармонично чувствовал он себя в этой жизни, потеря Лолиты оставалась с ним.
Он несколько раз снова связывался с Хельгой, они очень мило и непринужденно болтали о том, о сем, но как только Степан заводил разговоры о девушке, Хельга замолкала или, в лучшем случае, отшучивалась, уверяя, что ей ничего не известно о нынешней жизни взрослой дочери.
— Ну, вы же знаете, Степан Николаевич, какие сейчас дети пошли! — наигранно отбивалась она, грустно причмокивая в телефонную трубку. — Такие самостоятельные, такие независимые и деловые, что родителей уже ни в грош не ставят.
Кравцов чувствовал, что Хельга играет с ним, но никак, конечно, не мог догадаться, что женщина лишь строго выполняет инструкции, которые дала ей из Питера дочь. Он не мог знать, что каждый раз после его звонка Хельга подробно, слово в слово, рассказывала Лолите содержание их разговора, стараясь не упустить даже такие мелочи, как тембр и интонация кравцовского голоса.
Он ничего этого не знал и продолжал тихо грустить о своей Любви, не теряя, впрочем, ни на одно мгновение надежды вернуть девушку.
Он не понимал, откуда у него это чувство, но он знал — Лолита будет его. И очень скоро…
А пока по вечерам его любимым занятием было следующее: он ложился на диван, ставил себе на грудь единственную фотографию девушки, которая у него была, — снимок «Поляроидом» в таллиннском парке у стен Вышгорода, которую сделал какой-то фотограф-любитель, и курил, разглядывая милые ямочки на щеках, прекрасные волосы, любимые губы, задорные кошачьи глаза и великолепные белоснежные зубы.
Он часами мог лежать на диване, пуская дым в потолок и вглядываясь в любимый образ, как будто спрашивая ее: «Где ты? С кем ты? Помнишь ли ты меня? Вернешься ли ты ко мне?»