Чтение онлайн

Те «скифы», с которыми пришлось столкнуться Крассу, назывались парфянами. Возможно, что в парфянах монголоидный элемент сочетался с арийским. Поход Красса за Евфрат необыкновенно похож на поход Дария за Дунай — то же грузное продвижение пехоты следом за подвижными легкими всадниками.

Правда, Красе не так быстро, как Дарий, понял необходимость отступления, а парфяне оказались более меткими лучниками, чем скифы, с которыми пришлось иметь дело Дарию. По всей видимости, их стрелы обладали необыкновенной силой и скоростью, совсем не такой, как обычная стрела. Как считают ученые, в арсенале у парфян был так называемый составной лук, который получил такое название потому, что состоял из нескольких (около пяти) роговых пластин, наложенных одна на другую, наподобие автомобильной рессоры. Этот лук выпускал стрелу с неповторимым тонким звоном. Такой лук был и у монгольских кочевников. Подобным составным луком (это был короткий лук) на протяжении веков неоднократно пользовались самые различные народы. Это был лук Одиссея; из таких луков, в несколько видоизмененной форме, стреляли ассирийцы. Постепенно он исчез в Греции и сохранился именно как монгольский лук. Он был совсем короткий, очень жесткий в натяжении, с плоской траекторией полета стрелы, стрелявший на огромное расстояние и на редкость громко. В Средиземноморье им перестали пользоваться, так как климат не совсем подходил для него и было мало животных, рог которых годился для изготовления составного лука.

Итогом этой кампании стало длившееся два дня избиение голодных, измотанных, страдающих от страшного зноя и жажды римских легионеров, память о котором история сохранила под названием битвы при Каррах (53 г. до н. э.). Легионы Красса пробивались сквозь раскаленный песок и нападали на врага, который неизменно уклонялся от их атак и, мгновенно зайдя им в тыл, расстреливал римлян из своих дальнобойных луков. Двадцать тысяч из них погибло, еще десять тысяч, оставшихся в живых, захватили в плен и погнали на восток, в рабство.

Что сталось с самим Крассом — неясно. По преданию, которое придумали скорее всего для нашего назидания, намекая на ростовщичество Красса, он попал живым в руки парфян, и его казнили, заливая в глотку расплавленное золото.

Но сама эта катастрофа очень многое значит для нашей общей истории человечества. Она еще раз напоминает нам, что от Рейна до Евфрата, вдоль альпийских склонов, вдоль Дуная и Черного моря простиралось непрерывное облако кочевых и полукочевых народов. Их не смогла умиротворить и цивилизовать державная мощь Рима, не смогла подчинить и его военная мощь. Мы уже обращались к карте, которая показывает, как Ново-Вавилонское царство (Халдейское царство), словно ягненок, лежало в объятиях Мидийской державы. Таким же точно образом и Римское государство оказалось окружено этой великой дугой варварских племен, которая растянулась вдоль всех его северных и восточных границ.

И Риму не только не удалось отбросить или же ассимилировать нависавшие над его границами народы. Он оказался неспособен наладить хотя бы в Средиземноморском регионе безопасную и упорядоченную систему сообщения между разными частями его владений. Монголоидные племена Северо-Восточной Азии, пока что совершенно неизвестные Риму гунны и родственные им народы, остановленные Великой китайской стеной и выгнанные из Китая императорами династий Цинь и Хань (III в. до н. э.), теперь двинулись на восток, смешиваясь по пути с парфянами, скифами, тевтонами или же гоня их перед собой.

Никогда за все время существования Римской державы римлянам не удавалось продвинуть свои владения за пределы Месопотамии, и даже над Месопотамией их контроль всегда был ненадежен. Еще до завершения периода Республики сила ассимиляции, которая была секретом их успеха, начала слабеть под натиском «патриотической» исключительности и «патриотической» алчности. Рим разграбил и опустошил Малую Азию и Вавилонию, которые могли бы стать плацдармом для дальнейшего продвижения к Индии, таким же точно образом, как он разграбил и опустошил Карфаген, лишившись оплота для продвижения в Африке. Разрушив Коринф, Рим точно так же отрезал себе простой путь к сердцу греков. Западноевропейские авторы остаются под неизменным впечатлением того, что римляне романизировали и цивилизовали Галлию и Южную Британию и, поначалу опустошив, сделали Испанию снова процветающей. При этом они склонны игнорировать тот факт, что римское вмешательство ослабило обширные регионы на юге и востоке и тем самым способствовало возвращению к варварству гораздо более внушительные завоевания греческой цивилизации.

Но у политиков Италии I в. н. э. не было карт Германии, России, Африки и Центральной Азии, и даже если бы такие карты и существовали, вряд ли появилось бы желание изучить их. В Риме так и не прижились любознательность, стремление стать первопроходцами наподобие тех, что двигали финикийцем Ганноном и мореплавателями фараона Нехо, отправившихся в плавание вдоль побережья Африки. Когда в I столетии до н. э. посланники китайской династии Хань добрались до восточных берегов Каспийского моря, они обнаружили там лишь воспоминания о цивилизации, к тому времени уже отхлынувшей от этих берегов. Память об Александре Македонском все еще жила в этих краях, но о Риме люди знали только то, что Помпей подошел к западным берегам Каспия и отступил и что римлянина Красса разбили со всем его войском.

Рим больше волновало то, что происходило внутри его стен. Та энергия мысли, которую римский гражданин еще не успел израсходовать в попытках обогатиться и обеспечить личную безопасность, уходила на отражение замыслов, ударов и контрударов многочисленных проходимцев, которые теперь открыто боролись за верховную власть.

По обыкновению эта борьба за власть пользуется неизменным вниманием и почтением со стороны наших историков. В частности, фигуре Юлия Цезаря (100–44 дон. э.) всегда отводят особое место, словно светилу непревзойденной яркости и непреходящего значения в истории человечества. Однако беспристрастное изучение всем известных фактов полностью развенчивает теорию о Цезаре-полубоге. Даже Александр Великий, безрассудно загубивший открывшиеся перед ним блестящие возможности, и тот не был так возвеличен и специально приукрашен, чтобы вызвать восхищение у несведущего и некритичного читателя. Есть такой тип ученого, который, опираясь на самые двусмысленные факты или ни на что не опираясь вовсе, просто сидит и выдумывает задним числом самые невероятные замыслы переустройства мира для личностей, сумевших так или иначе выделиться на фоне истории.

Нам говорят, что Александр планировал покорение Карфагена и Рима и полное покорение Индии и что только его преждевременная смерть стала на пути этих замыслов. Что нам доподлинно известно, так это то, что он завоевал Персидскую империю и не смог продвинуться дальше ее пределов, а также что он успел допиться до смерти за то время, пока якобы составлялись эти обширные и величественные планы. Так и Юлию Цезарю приписывают планы последовательного завоевания и цивилизации всей Европы, вплоть до берегов Балтики и Днепра. Он хотел пройти в Германию, пишет Плутарх, через Парфию и Скифию, вдоль северных берегов Каспийского и Черного морей. Как говорят, если бы этот замысел осуществился, это спасло бы Римскую империю от постигшей ее в конце концов гибели.

Однако как совместить с этим мудрым и величественным замыслом тот факт, что, находясь в зените славы и власти, Цезарь — лысеющий, уже немолодой человек, давно оставивший позади горячие порывы юности, проводил лучшую часть года в Египте, в пирах и любовных утехах с египетской царицей Клеопатрой (69–30 до н. э.)?! А впоследствии он привез ее с собой в Рим, где ее влияние на Цезаря стало причиной острого недовольства народа. Подобная связь выдает в нем скорее стареющего сластолюбца и чувственника — к моменту начала их отношений ему было сорок пять, — чем вдохновителя великих свершений.

В пользу представлений о Цезаре как о сверхчеловеке говорит бюст из Неаполитанского музея. Это лицо, с тонкими и интеллектуальными чертами, отличается своим благородством, и мы можем прибавить к этому рассказы о том, что голова Цезаря, даже при рождении, была необычайно большой, красивой формы. Но у нас нет по-настоящему удовлетворительных свидетельств того, что этот бюст и в самом деле изображает Цезаря, и очень непросто соотнести отстраненную сдержанность этого лица с той репутацией, которую Цезарь снискал своей импульсивностью и приступами неконтролируемой жестокости. К тому же и другие бюсты, на которых представлено совершенно другое лицо, с определенной долей вероятности приписываются Юлию Цезарю.

Можно не сомневаться в том, что он был распущенным и расточительным молодым человекам. В пользу этого свидетельствует нагромождение скандалов вокруг его недолгого пребывания в Вифинии, куда он бежал от Суллы. Цезарь был сообщником подлеца Клодия и заговорщика Катилины. [35] Ничто в его политической карьере не дает оснований предполагать, что у него была какая-то цель, более высокая или отдаленная, чем собственное продвижение к власти, которая сулила личную славу и безнаказанность.