Чтение онлайн

Выигранную поляками битву за Варшаву – «чудо на Висле» – де Голль назвал «прекрасной операцией… Наши поляки были окрылены, проводя ее, и эти же самые солдаты, еще неделю назад физически и морально измотанные, бегут вперед, совершая 40-километровые переходы в день. Дороги забиты жалкими толпами пленных и вереницей подвод, отнятых у большевиков» [134] . 26 августа, который станет последним днем записей в его военном дневнике, капитан написал еще несколько слов о победе поляков в войне с Советской Россией. По его признанию, общаясь с ними, «чувствуешь справедливую гордость [этого народа – Н.Н.] первой большой победой, одержанной возрожденной Польшей» [135] . Де Голль отмечал, что к концу советско-польской войны польская армия – «не без помощи французских инструкторов» – превратилась в довольно слаженный военный механизм с достаточно хорошей организацией управления вооруженными силами и высоким моральным духом. Вместе с тем, де Голль объективно оценивал боевую подготовку и умение вести бой польских военных, которых он призвал «принять Организацию и обучиться Методу» для дальнейших военных успехов [136] .

Интерес де Голля к Польше после ее победы на Висле возрос в свете новой расстановки сил на европейской арене. В буржуазной Польской республике многие французские офицеры – включая де Голля – увидели молодое и энергичное государство на восточных границах Германии, способное вместе с Францией противостоять потенциальной немецкой агрессии. Это было тем более важно, что Россия оказалась утерянной в качестве традиционного союзника Третьей республики в борьбе с ее наследственным врагом. «Что касается Германии, – говорил де Голль, – … на континенте нам нужен союзник, на которого мы сможем всегда рассчитывать. Польша станет таким союзником» [137] . Вместе с тем, изучение личных документов капитана де Голля показывает, что он дистанцировал «свою» Францию, «бесстрашную, мудрую, полную решимости» [138] , о цивилизаторской миссии которой он неоднократно упоминал в военных мемуарах, от «другой» Европы – Восточной, менталитет народов которой, политические и культурные традиции, исторические судьбы резко отличались от западноевропейских. Не стоит забывать и то, что участие французских военных – прямое или опосредованное – в «польской кампании» рассматривалось патриотом своей страны капитаном де Голлем как возможность возвеличить заслуги Франции в борьбе с идеологическим врагом – большевизмом (офицер предвидел к тому же кратковременное сближение Германии с Советской Россией и считал, что «германцы и московиты могли бы снова искать путь к объединению») [139] и продемонстрировать безусловное военно-политическое преобладание Третьей республики в Европе.

«Каждое из наших усилий в Польше – это еще немного славы для Вечной Франции», – напишет де Голль в своем дневнике. Она, по словам французского военного, «стала для Европы мощной и бескорыстной рукой, на которую опираются, к которой взывают во время невзгод.

Здесь [в Польше – Н.Н.], за исключением нескольких ненасытных честолюбцев, нескольких задетых гордецов, нескольких ревнивых военных, все желают поддержки Франции, все верят в ее силу и ее справедливость… Из глубины своей беспокойной души Польша снова взывает к нашей помощи» [140] . В заключение хотелось бы еще раз отметить, что в личных документах французского капитана мы видим образ Польши через призму ее восприятия «человеком Запада». Соприкосновенность с различными сторонами жизни польского общества, чьи культурно-политические реалии не всегда совпадали с представлениями «настоящего европейца» о морально-этических принципах и способах функционирования военно-политических структур; неопытность польской политической элиты; отсутствие в течение долгого времени у поляков, с точки зрения де Голля, чувства ответственности за свое будущее, собственно говоря, и сформировали у него ту оценку поляков и Польши, о которой говорилось в начале статьи: одновременно суровую и снисходительную.

Изучение либерализма XX в. – непростое дело. По справедливому замечанию французского политолога Н. Русолье, никакое другое политическое течение не испытывало столько сложностей из-за семантических затруднений (экономический или политический либерализм), из-за ассоциации идей (либерализм – центризм, модернизм – «золотая середина») или из-за схожести его политических организаций (от партии радикалов и группы Демократический Альянс времен III Республики до Союза за французскую демократию В. Жискар д’Эстена) [142] .

В первой половине XX в. идеи либерализма наиболее последовательно отстаивали группировки «умеренных», в первую очередь Демократический Альянс и Республиканская федерация.

Возникший в 1901 г. Демократический Альянс именовал себя сторонником «либеральной, демократической, антиэтатистской… светской республики» и в своей деятельности исходил из принципа «ни реакции, ни революции» [143] . Политические заявления лидеров Демократического Альянса (Р. Пуанкаре, Л. Барту, позже – П. Рейно, П. Фландена и др.) включали, прежде всего, требования зашиты «принципов 89 года», всеобщего избирательного права и демократии. Не возражая против отделения школы от церкви, а церкви от государства, Демократический Альянс оговаривал, что осуждает монополию государственного образования и является защитником частных религиозных школ. В социальной области, допуская возможность проведения ряда реформ как способа примирения классов и установления социального мира, лидеры Демократического Альянса предупреждали об опасностях этатизма – «первого шага к коммунизму» [144] . Под «этатизмом» умеренные тогда понимали любое государственное вмешательство в экономику и социальную сферу, особенно различные проекты национализации предприятий и попытки применения планового начала в организации производства. Поскольку таких реформ в 20-е годы требовали левые партии, умеренные и их главный рупор – крупнейшая газета правого толка «Тан» видели в этатизме «предвестника социализма» [145] .

В экономической области Демократический Альянс в духе классического либерализма высказывался против государственного вмешательства в хозяйственную жизнь, за развитие частного предпринимательства, рыночных отношений, бюджетное равновесие и «дешевое государство». Хотя руководители Демократического Альянса, в первую очередь Фланден, иногда называли себя «левыми республиканцами», пытаясь привлечь на свою сторону электорат партии радикалов, эта политическая группировка умеренных прочно заняла место правого центра [146] . Демократический Альянс представлял интересы части крупной промышленной и торговой буржуазии, предпринимательских союзов. Вплоть до начала 30-х годов он являлся осью всех правоцентристских правительственных коалиций, в том числе Национального блока (1919–1924 гг.) и Национального единения (1926–1929 гг.), руководимых лидером Демократического Альянса – Р. Пуанкаре.

Другим крупным политическим объединением умеренных либерального толка являлась Республиканская федерация, расположенная на политической сцене несколько «правее» Демократического Альянса. Ее основные программные положения [147] включали защиту демократии и «принципов 89 года», свободу предпринимательства, невмешательство государства в экономическую жизнь. Республиканская федерация объявляла себя «принципиально антиэтатистской» партией [148] . Ей был свойственен социальный консерватизм и нежелание пойти даже на незначительные уступки трудящимся. Первое десятилетие XX в. Республиканская федерация требовала упразднить «светские законы», отделявшие церковь от государства и от школы, и высказывалась за предоставление государственных субсидий частным, т. е. религиозным школам. Она выступала за увеличение государственных расходов на военные нужды. Основатель Республиканской федерации О. Изаак, а затем ее наиболее известный лидер – Л. Марэн. пытались превратить со в крупную политическую силу, способную конкурировать с Демократическим Альянсом и противостоять «левой опасности» со стороны возникшей в начале XX в. Социалистической партии (СФИО), а затем Коммунистической партии (ФКП). Республиканская федерация представляла в первую очередь интересы французской финансово-промышленной олигархии, верхушки католической церкви и военных кругов.

Обе группировки умеренных имели много общего. По известной классификации французского политолога Дюверже [149] , Республиканская федерация и Демократический Альянс относились к «партиям кадров», деятельность которых оживлялась лишь в периоды избирательных кампаний. Группировки умеренных не имели официальных партийных программ и уставов; у них отсутствовала дисциплина голосования в парламенте. Обе они защищали принципы политического либерализма: гражданские права и демократию [150] . Под гражданскими правами умеренные подразумевали права человека не подвергаться насилию, пользоваться свободой слова, печати, перемещения, создания ассоциаций и др. Демократию они отождествляли с правом участвовать в выборах на основе всеобщего голосования. Защита республиканских завоеваний и парламентаризма, который для умеренных был неразрывно связан с всеобщим избирательным правом, сочеталась с требованием провести «реформу государства», чтобы укрепить исполнительную власть и создать «сильное, стабильное правительство» [151] . Позиции Демократического Альянса и Республиканской федерации оказались схожими и в «школьном вопросе», ибо обе группировки осуждали «государственную монополию в воспитании нового поколения» [152] .

Экономический либерализм умеренных проявлялся в защите частного предпринимательства и частной инициативы, неприкосновенности собственности, отрицания целесообразности государственного вмешательства в экономику. Правда, первая мировая война внесла некоторую корректировку в представления либералов о роли государства в экономической жизни общества, прежде всего в связи с военными потребностями. В годы войны умеренные не возражали против государственного распределения сырья, заказов, рабочей силы; против строительства государственных военных заводов и национализации части железных дорог. Однако создание системы военно-государственного регулирования экономики умеренные рассматривали как временные меры, вызванные войной.

После окончания войны государственное вмешательство не исчезло. Государство продолжало контролировать часть железных дорог и военных заводов, сохраняло монополию на общественные службы, принимало самое активное участие в ликвидации военных разрушений и восстановлении промышленных предприятий, предоставляло крупные субсидии и заказы монополиям [153] .

Проблема роли государства и его функций в современных условиях превратилась в важную тему идейно-политических дискуссий. Наиболее динамичные фракции буржуазии, представляемые группой одного из лидеров Демократического Альянса, А. Тардье, стремились обновить и модернизировать французскую политэкономическую мысль [154] . Они отрицали старые догмы экономического либерализма и предлагали активизировать государственное вмешательство в хозяйственную жизнь. Однако подавляющая часть умеренных по-прежнему отстаивала незыблемость экономических постулатов либеральной доктрины.

Мировой экономический кризис 1929–1932 гг. привел к усилению государственного вмешательства в социально-экономическую область. Отдельные представители правящего класса стали осознавать, что политика государственного регулирования экономики носила не временный характер, связанный с кризисом, а была рассчитана на более длительный исторический период. При этом они продолжали резко отрицательно относиться к «этатизму» [155]

Большинство умеренных, в первую очередь лидеры Республиканской федерации, пытались максимально ограничить государственное регулирование экономики. Признав право государства на вмешательство в «исключительных условиях» затяжного экономического кризиса, они стремились свести его к минимуму, «не дать ему превратиться в систематический этатизм», пойти по пути «парализующего и разрушительного интервенционизма» [156] .Умеренные предлагали бороться с кризисом путем оздоровления финансов за счет бюджетной дефляции – сокращения расходов главным образом на социальные нужды и содержание государственных служащих [157] .