Чтение онлайн

Были у меня в Вощажникове друзья: Женя Большаков, что жил на посаде напротив, Игорь Яблоков, москвич, который в село приезжал только летом к родственникам – нашим соседям, Сережа Шишкин, жил через два дома от нас. Последним в нашу компанию добавился Вовка Колчунов, из крайнего дома на нашем посаде. Из всех перечисленных, кроме меня, да Володи Колчунова в живых уже нет никого. Первым ушел москвич Игорь. Мы даже толком и не узнали, что с ним приключилось. Просто родственники сказали, что он умер и похоронен в Москве. Игорь был хорошим футболистом, по нашим меркам, конечно. Невысокого роста, русый, немного конопатый, из-за чего мы дали ему обидное прозвище «Пескарь». Он, единственный из мальчишек выигрывал у меня в шахматы, но не в шашки, конечно. Мы могли играть с ним в шахматы целыми днями. Но больше всего времени мы проводили с Женей. Можно сказать, что он был моим лучшим другом в том смысле, как мы тогда понимали дружбу. С Женей мы занимались другими делами. Начитавшись книжек про войну, мы буквально грезили войной. Нашим штабом была старая баня, что стояла за огородом. Там, на чердаке лежала военная книга про главные операции Красной армии 1941-1945 гг. Не скажу сейчас откуда она у нас появилась. Книга была потрепанная, с выпавшими листами. Но читать мы умели и ее читали. В результате прочтения на полу деревенского дома появились пластилиновые макеты русских и немецких танков, которые вели беспощадную борьбу между собой. Женя всегда играл за немцев, потому что он был полный и немного походил на тучных и смешных немцев, которых нам показывал советский кинематограф. Он знал два немецких слова «Хальт» и «Хенде хох» и это определяло все. По мере расширения кругозора место танков заняли стройные полки солдат 1812 года в расписных мундирах из разноцветного пластилина. Спектакль поднялся на новый уровень: появились короли, королевы, дворцовые интриги. Женя после армии работал в Ростове, женился на моей однокласснице и умер в 2022 году от сердечного приступа. Похоронен он на сельском кладбище, недалеко от могилы Елены Михайловны, сестры мамы. У него была старшая сестра Люся и младший брат Вася. Люся умерла в младенчестве от сахарного диабета. Вася жив, проживает в Ярославле.

Трагичная судьба сложилась у Сережи Шишкина. Он погиб в свой день рождения, когда мы играли в старой церкви, что стояла на кладбище и была когда-то складом. Его задавило тяжелыми церковными воротами, которые мы в процессе игры, штурмуя крепость, коей являлась эта злополучная церковь, случайно сняли с петель. Сережа полез по воротам наверх, к надвратной щели, чтобы посмотреть, что творится внутри. Его меленького веса оказалось достаточно, чтобы вывести из ворота из равновесия. Когда они рухнули и мы в страхе выбежали наружу, то увидели торчащую из-под ворот руку. Из крайнего дома, что стоял у самого кладбища, к нам бежала и проклинала нас всеми святыми старуха Сима Кестер. Ужас вселился в нас. Все себя от страха, я убежал и спрятался в саду, откуда с опаской наблюдал, что происходит вокруг. На телеге из села везли Сережину мать. Она выла как белуга. Незадолго до этого трагического происшествия Сережа пригласил меня на свой день рождения. По страшному стечению обстоятельств он умер в день, час и минуту своего рождения. Как тут не поверить в божий промысел. Не знаю, сколько лет ему было, но он был младше нас и, поэтому, всю вину за случившееся возложили на нас с Женей. С тех пор, что бы ни происходило в селе, первыми подозреваемыми всегда были мы. А Шишкин дом я обходил другим посадом. Закончилось наше преследование на селе только тогда, когда я стал курсантом военного училища. В представлении сельчан курсант военного училища бандитом быть не мог.

Приведу один из примеров такого преследования. Как то загорелся ветеринарный пункт, который в то время находился в 20 метрах за кладбищем. Помню, как мой отец самоотверженно принимал участие в его тушении. Но мне это не помогло. На следующее утро за мной приходит милиционер и ведет в сторону пепелища. Рядом со сгоревшим зданием стоит сарайчик. Мне предлагается пролезть в щель, что имеется между крышей и срубом. Не понимая замысла, я сильно старался, но мое тело не желало туда пролезать. И это меня спасло. Оказывается, в этот сарайчик от пожара поместили спиртосодержащие жидкости. И, как водится в таких случаях, часть этих жидкостей испарилась. Первым подозреваемым, как самый старший из известных «бандитов» был я. То, что в этом возрасте я не только не пробовал спиртного, но даже не нюхал его, никого не волновало. Штамп «бандит» предполагал наличие всех пороков.

Сказать откровенно, мы были, конечно, не безгрешны. Но наши грехи заключались в проникновении в чужой сад с нанесением ущерба плодовым культурам. Здесь мы были очень грешны, потому что не было сада-огорода на селе, который бы мы не посетили, исключая свои сады, конечно. Из общей радужной картины выпадает лишь один случай, но и он произошел из-за непонимания нами последствий содеянного. А дело было так. Иногда в село на летнюю практику приезжали студенты Ярославского художественного училища. Так случилось и в то лето. Жили они на почте, в центре села, а днем расходились по окрестностям в поисках пейзажей. Студенты вообще то люди счастливые и беззаботные. Прислонив к дереву графской рощи свои мольберты, они радовались жизни и. видимо, на какое то время, забыли про них и оставили без присмотра. На беду, в этих местах пролегал маршрут наших обычных игр. Увидев мольберты с солидным запасом эскизов, и не обнаружив в пределах видимости их собственников, мы решили попытать себя в этой нелегкой, но интересной профессии. Забрав картины, кисточки и краски к себе домой, мы с присущим вдохновением приступили к работе. От нее нас отвлекли крики на улице, с которыми разъяренные студенты ворвались к нам в дом и стали бить нас с Женькой прямо при бабушке. Похоже, им очень не понравились усы, которые мы успели подрисовать некоторым персонажам. Но красный закат, что я добавил к вечерней церквушке, смотрелся совсем не плохо.

И снова скажу о божьем промысле. Вот эти студенты художники не только писали природу, но и портреты, для чего за деньги приглашали детей позировать. До того несчастного случая с картинами, я тоже ходил позировать и мне понравилась картина с девочкой, написанная кем то в текущую сессию. Она висела на стене, как образец. Напротив почты, где квартировали художники, есть пруд. И как раз с этой девочкой на пруде случилось несчастье. Она не умела плавать, и всегда, купаясь, заправляла в купальник упругий резиновый мячик, который держал ее на поверхности. В тот день, каким то образом, мячик выскочил из купальника. Девочка была недалеко от берега и если бы поплыла к нему, то спаслась бы. Но она решила плыть за мячиком, который выскальзывал и выскальзывал из рук. И случилась беда.

Несмотря ни на что, Вощажниково для меня, как для ребенка, было большим шагом в развитии и, по сути, определило мой дальнейший жизненный путь. Здесь я научился играть в шашки и шахматы, стал читать и читал очень много. Мне до замирания сердца нравились исторические романы. Моим первым романом был «Троянская война и ее герои». Я прочитал его, находясь в местной больнице, куда угодил с почками. В дальнейшем, я перечитывал это роман раз 5-7. Так же моими любимыми книгами были романы «Зори над Русью», «Иван третий – государь всея Руси», «Железный век». В подростковом возрасте, отдыхая на летних каникулах у бабушки, я перечитал все, что было в местной библиотеке про историю. Наши игры от пластилиновых танков и солдатиков так же перетекли в реальную плоскость. Мы мастерили мечи, делали щиты из полукруглых стенок фанерных бочек (такие находили у больницы), самострелы, и даже шлемы из толстого картона, на что уходили все коробки, что имелись в доме и у соседей. Полями наших баталий были двойные кусты, расположенные за кладбищем, а так же большой массив деревьев, расположенный за прудами. Он был огорожен, и там паслись свиньи, которые нам совершать ратные подвиги совсем не мешали. Еще, на дальнем краю малого пруда, что в 50 метрах за нашим огородом, в то время стояла старая мельница, тоже значимое место. Теперь ее нет. В наших играх, кроме трагического случая, произошедшего с Сережей Шишкиным, могла произойти еще одна трагедия, но там бог был на нашей стороне. Во время одного из рыцарских поединков, я выстрелил из самострела в Игоря Яблокова. В то время мы делали самострелы достаточно хорошо, по классике: лук, приклад, цевье с желобом для стрелы. Тетива натягивалась на выступ, на котором лежал кожаный язычок (благо от деда кожи осталось много). Натягиванием язычка производился спуск тетивы (выстрел). Стрелы были разные. Некоторые, над которыми мы успели хорошо поработать, имели на конце гвоздь. Вот такая стрела полетела в Игоря и, пробив картонный шлем, воткнулась ему в лоб. Не припомню каких то истерик по этому поводу – значит все обошлось.

И еще в деревне я попробовал кое что, от чего моя душа была на такой вершине блаженства, какую не испытывал от чего то еще. Никогда в последующей жизни я не пробовал ничего вкуснее этого. Это была сырокопченая колбаса! Ее, только что приготовленную, нес мимо нашего дома какой то мужик, и отчего то решил меня угостить. До этого момента я совсем не знал что такое колбаса. А тут свежая и сырокопченая, еще теплая!

Кроме рыцарских игр, шашек/шахмат, чтения книг и экскурсий по садам, был еще один интерес. Мы интересовались жизнью птиц. Спусковым крючком этого интереса послужили бабушкины гуси. На всех дворах в начале лета были маленькие гуси, где-то побольше, где-то поменьше. До приличного возраста они не доживали, но в начале лета ходили стайками по принадлежности к хозяйству, такие дружные маленькие гусята. И у каждой стайки была своя территория, за которую они отчаянно сражались. Мимо мальчишек, по определению, такое пройти не могло. Мы стояли, каждый за своих гусей, вынуждая их, порой против воли, вступать в схватки друг с другом. От гусей наш интерес стал расширяться и достиг галок, которые жили под крышей клуба. Весной у них в гнездах птенцы. Попасть на чердак клуба для завсегдатаев села не составляло проблемы: в туалете клуба была дыра в потолке. Многие птенцы из гнезд перекочевали к нам. В бане, что стояла за огородом, мы сделали свое гнездо из старого стула, перевернув сиденье вверх дном. Стул был допотопный, и нашпигован не ватой, а соломой. Короче, гнездо соответствовало самым изысканным требованиям. Мы помещали туда птенцов и заботливо кормили их, выкапывая из навозных куч на огороде червяков, жуков и все такое. Но после каждой ночи птенцы погибали. Мы приносили других птенцов, но они не проживали у нас больше суток. В конце концов, нам это надоело, и мы оставили птиц в покое. По прошествии лет, мне кажется, надо было дать птенцам питье.

Печка

Мое повествование было бы не полным, если бы я ничего не рассказал о русской печи, которая была у бабушки. Структуру печи я уже описал в предыдущей главе. Печь была очень большая и тяжелая, к ней примыкала еще лежанка. В какое то время дом из-за нее стал проседать, и отцу пришлось с помощью домкратов подводить под печь бетонные столбы. Теперь я расскажу об ощущениях, когда ты спишь и живешь на печи. Да, у меня не было кровати в бабушкином доме, и я спал на печи. Гладкие до блеска красные огнеупорные кирпичи не раздражали, на них лежал тоненький матрасик, который, как и печка был всегда теплым или горячим. Сверху я ничем не накрывался, так как было более чем тепло. Одной топки печи хватало на несколько дней. Каждое утро я просыпался, когда радио начинало играть гимн. За гимном следовали слова «В эфире пионерская зорька». Я думал, что Пионерская Зорька, это корова, потому что бабушкину корову тоже звали Зорька. Эта печка, среди прочего уберегла меня от серьезной болезни, которая могла настигнуть меня в один из зимних дней.

Большой пруд

За нашим огородом есть два пруда: маленький – прямо напротив, метров 50 диаметром, на дальнем берегу старая мельница, и большой, тоже за огородом, но чуть правее, метрах в 50 от нашего забора. Он имеет форму эллипса метров 300-400 в длину и 100-150 в ширину. Каждую весну большой пруд разливается, и вода заполняет пойму между прудами, так что она становится на какое-то время не проходимой. Но в данном случае, дело было зимой. Я гостил у бабушки в зимние каникулы, и делать особо было нечего. На льду большого пруда стояла и пыхтела грузовая полуторка, а за ней стайка мужиков, покуривая, травила свои байки. Они приехали за льдом для хранения молока со всеми причитающимися инструментами: бензопилами, баграми. Утром прошел легкий пушистый снежок, который покрывал лед тонким слоем. В понурые и короткие зимние дни любое выделяющееся событие привлекает пацанов, особенно таких активных, как я. Преодолев зимний огород, я ступил на лед пруда, чтобы поближе ознакомиться с деятельностью этого коллектива. Когда до машины оставалось метров 25, я провалился под лед. Оказывается, днем ранее, именно в этом месте они работали, и льда там, по сути, не было. Легкий снежок, который выпал утром, все замаскировал. Первое, что я почувствовал, оказавшись в холодной купели, что мне не хватает воздуха, и я не могу кричать. Те звуки, которые я издавал, были не слышны рабочим из-за работающей машины. Спас меня случай, ну или опять же божий промысел. С другой стороны пруда на лошади с бочкой за водой ехал колхозник. Он то и увидел меня и позвал рабочих. А дальше случилось необъяснимое. Мне тянули багор, чтобы я за него схватился, а я упорно не желал этого делать. В результате, рабочие, как-то изловчившись, вытащили меня за шиворот. Почему же я не воспользовался багром? Разгадка тут ведет в город Ростов. Этой же зимой, но чуть ранее, мы с мамой шли из центра города мимо гимназии (в то время СШ № 1). Тогда часть школьного сада от школы и до керосинки огораживал низенький, но массивный чугунный забор. В двухтысячные годы этот забор, как и все подобные заборы в городе, алкаши снесли в утиль. Так вот, какой то ребенок, видимо, дотронулся до забора языком в морозный день, и кончик языка остался на заборе. Мама мне показала на него и сказала, что если я буду до трогаться языком до забора, то у меня его отрежут. Очень быстро это непреложное правило я мысленно распространил и на другие свои части тела. Поэтому взяться за багор для меня было табу – отрежут руку! Сырой до нитки, но живой, я добрался до дома. Все остальные проблемы решила добрая русская печь Я даже не заболел.

Вот так прошло мое дошкольное и младшее школьное детство у бабушки в селе Вощажниково.

Я, как ребенок, временно прощаюсь с ним, и вернусь сюда уже юношей.

Ростов

К семи годам мы перебрались из Вощажниково на постоянное место жительства в Ростов. Сначала снимали квартиры. Не помню, сколько их было, запомнилась одна, в доме на ул. Декабристов, на углу с улицей Окружной (сейчас этого дома нет). Хозяин был карлик, горбатый и маленького роста, ходил все время скрюченный. Отец за глаза его сильно ругал. Вообще у папы была плохая привычка, он любил ругать за глаза, и это мне не нравилось. Где то через год-два мы перебрались в свою первую квартиру. Точнее это было общежитие музыкального пед. колледжа, где работал отец. Оно находилось на Советской площади, дом 8, на втором этаже. Вход был там, где теперь ресторан Славянский/Самовар. Это была одна комната, убранства ее я не помню. Только помню, что на все государственные праздники наше окно завешивали большим красным плакатом, и дома без включенной лампочки ничего не было видно. Здесь же, на втором этаже было и студенческое общежитие. С ним у меня связаны теплые воспоминания, но об этом позже. В общежитие мы прожили недолго и, наконец педагогам муз.пед. училища дали свои квартиры. Это было там же, только на первом этаже и вход под аркой здания, со двора. Комната была в типичной коммуналке: в общем коридоре стояли примусы4 и столики для приготовления пищи и по правой стороне коридора находились двери в комнаты жильцов. Нашими соседями был цвет ростовской музыкальной интеллигенции того времени: известный дирижёр Сергеев, его именем после смерти назовут ростовский симфонический оркестр. Он мне запомнился тем, что носил черные прямые усики а-ля Гитлер и часто «на скору руку» ходил за пивом в синих обвисших трико, от пива он и умер (отказала печень). Сергеев прожил в этой коммуналке, по неизвестной нам причине, дольше всех нас. Другими нашими соседями были Лихтеры. Глава семьи Владимир Семенович преподавал в музыкальной школе сольфеджио. У него, потом, учились мы с сестрой Наташей. Так же Струлисы, их папа тоже был музыкант, его выделяли нервно бегающие глаза, возможно вследствие такой то травмы. Его старшая дочь Марина дружила с моей младшей сестрой. И еще там жила Семья Румянцевых (Дмитрий и Ксения Михайловна). Он был директором музыкальной школы, где совмещал отец, а она – преподавала фортепиано и мы с сестрой Наташей так же у нее учились. Румянцевы имели родственников в селе Вощажниково. Это известный в районе врач Валуев и его жена с редким отчеством Кузьминична. Валуевы имели самый большой в селе дом, как раз напротив больницы, огромный сад и, среди прочего, увлекались пчеловодством. Мне приходилось вместе с их сыном Сергеем наблюдать процедуру выкачки меда. Еще Кузьминична классно готовила пироги с вареньем. С этой семьей многое связывало и нашу маму. Вощажниковская больница была первым местом ее работы, куда она приехала после окончания медучилища, вслед за старшей сестрой Еленой. В Вощажникове же она познакомилась с папой и в этой больнице родила меня.

Наша квартира в Ростове состояла из одной комнаты на два окна. Гуляя по улице (2-й проезд Толстовской набережной), я ее находил по одному из окон, которое находилось на месте бывшей заложенной кирпичом двери. Из кирпичной кладки выступали деревянные косяки, по которым можно было это определить. В последствие, в 2013 году, работая директором ресторана Славянский (теперь Самовар), я нашел то место, где была наша комната, там в этот период была уже кухня ресторана. Прямо через дорогу от наших окон располагался Рождественский Девичий монастырь. Он и сейчас там. Только в то время это был не совсем монастырь, в его административном здании располагался детский садик, куда мне иногда приходилось водить сестренку. Сам я в то время ходил в детсад на углу Пролетарской и Окружной. Часто туда меня водила бабушка Аня, которая нянчила меня.