Чтение онлайн

Комитеты также изменяли постепенно свой облик. Многие высшие комитеты, которые с весны не переизбирались, сохраняли еще прежние традиции оборончества и условной поддержки правительству ("постольку, поскольку"), теряя постепенно связь с войсками и всякое влияние на них, тогда как другие и большинство низших переходили окончательно в большевистский лагерь. Из среды комитетов и помимо них текли непрерывно в Петроград делегации и там, минуя Зимний дворец, направлялись в Петроградский совет, черпая в недрах его советы, указания и надежды.

Особенно угрожающее положение занимали флотские организации. Если главный общеармейский комитет завел междоусобие даже с оппортунистической Ставкой Керенского, то Центрофлот предъявлял уже ультиматумы Керенскому и Вердеревскому, угрожая "прервать с ними дальнейшие отношения" и побудить к тому же своих избирателей. А когда в конце сентября Керенский, ввиду немецкого десанта, призывал флот "опомниться и перестать вольно и невольно играть в руку врагу", не замедлил ответ от Съезда представителей Балтийского флота: "потребовать немедленного удаления из рядов правительства Керенского, как лица, позорящего и губящего своим бесстыдным политическим шантажем великую революцию, а вместе с ней весь революционный народ"..

К концу сентября в основание реформ положена была докладная записка, подписанная Духониньим и Дитерихсом.[ [94] ] Записка Духонина представляет попытку согласования основных начал военной службы с "завоеваниями революции" и поэтому вся проникнута была двойственностью идеи и половинчатостью мер. Поставлено было требование "полного прекращения какой бы то ни было агитации в войсках, независимо от партий", которое сейчас же вступало в неумолимое противоречив с организацией комиссарами и комитетами предвыборной кампании. Устанавливалось два положения военнослужащего "на службе" и "вне службы", причем во втором - все являлись равноправными гражданами, ограниченными лишь "правилами общественного порядка и гигиены" Возстановлялась дисциплинарная власть начальников и право предания ими подчиненных суду, но первая - условно ("если дисциплинарный суд в 24 часа не вынесет решения"), а второе в значительной мере парализовалось предоставлением расследования - выборным комиссиям. Восстановлено отдание чести - только прямым начальникам.

Начальник, по мысли записки, становился "представителем власти правительства", а комиссар только его помощником "по части проведения в армии начал государственности". Но этот помощник, "в случае явного направления деятельности начальника в разрез правительственных интересов", имел право "применять решительные меры для поддержания правительственной власти". Компетенция комитетов, правда, сильно ограничивалась и устанавливалась их ответственность.

Записка признавала возможным отказаться от смертной казни, "если все эти меры будут проведены полностью". Вместе с тем, записка намечала целый ряд мер по изменению уставов и насаждению военного и технического образования. Словом, вся реорганизация армии, рассчитанная на длительный период, была поставлена так, как будто Ставка имела впереди много времени и жила в нормальной обстановке, а не имела дело с массой, давно переставшей повиноваться, работать и учиться.

Но и эти робкие попытки восстановления армии оставались в области теоретических предположений. Вводить их в жизнь должно было военное министерство, а Верховский, предвидя события, ставил свою деятельность в зависимость от взглядов Совета. Кажется единственное мероприятие проведено им было скоро и легко - это роспуск из армии четырех старших возрастных классов, который окончательно укрепил солдат в мысли о предстоящей демобилизации.

На практике никаких мер к поднятию дисциплины не было принято. Впрочем, сделать это было бы тем более трудно, что идеология воинской Дисциплины у руководителей вооруженных сил проявлялась официально в формах весьма неожиданных: Верховский, в согласии с мнением советов, видел главную причину разрухи "в непонимании войсками целей войны" и предлагал Правительству и Совету "сделать для каждого человека совершенно ясным, что мы не воюем ради захватов своих и чужих" Ни Рига, ни занятие немцами Моонзунда очевидно не уясняли вопроса в глазах военного министра. Керенский по требованию Совета приостановил приведение в исполнение смертных приговоров в армии, т. е. фактически отменил смертную казнь; Вердеревский проповедывал, что "дисциплина должна быть добровольной. Надо сговориться с массой (!) и на основании общей любви к родине побудить ее добровольно принять на себя все тяготы воинской дисциплины. Необходимо, чтобы дисциплина перестала носить в себе неприятный характер принуждения".[ [95] ] Официальное лицемерие продолжало поддерживать легенду о жизнеспособности фронта.

Еще 10 октября Верховский говорил "Совету республики": "люди, которые говорят, что русской армии не существуете не понимают того, что они говорят. Немцы держат на нашем фронте 130 дивизий... Русская армия существует, исполняет свою задачу и исполнит ее до конца". А через несколько дней в заседании комиссии "Совета республики" заявил: у нас нет более армии, необходимо заключить немедленно сепаратный мир с немцами.[ [96] ] Такое направление военной политики расчищало пути большевизму в армии. Те самые комиссары и председатели фронтового и армейских комитетов Юго-западного фронта, которые вели со мной столь успешную и победную борьбу в августе, на съезде своем в Киеве в половине октября с большой тревогой обсуждали вопрос, какие меры необходимы, чтобы остановить допущенную, в связи с выборами в Учредительное Собрание, преступную агитацию, переходящую в призыв - бросить окопы и идти домой.

Эту своеобразную "поддержку" получала армия главным образом от тыла. Армия, погрязшая в своих собственных грехах и беззакониях, имела все же право обратиться с недоуменным вопросом к тылу:

– Воюем мы или не воюем?

"К тылу, к стране, ко всей Российской республике и прежде всего в революционной демократии. Не сваливайте вину на буржуазию, потому что армия обращается не к ней, а к вам, - революционерам и демократам, потому что не буржуазия, вы, - большевики, меньшевики и социалисты-революционеры, называете солдат товарищами.

Или товарищеская верность до смерти, или слово "товарищ" - лживое слово"... Так писал 3 октября не кто иной, как официоз революционной демократии "Известия".

Тыл ответил словом и делом:

– Не воюем.

Определеннее всех говорил большевизм. В армию, как мы знаем, он пришел с прямым приглашением - отказать в повиновении начальникам и прекратить войну, найдя благодарную почву в стихийном чувстве самосохранения, охватившем солдатскую массу. Впереди предстояла дождливая осень, холодная зима, с неизбежными тяжелыми лишениями, осложненными сильнейшим расстройством тыла. Делегаты, отправляемые со всех фронтов в Петроградский совет с запросами, просьбами, требованиями, угрозами, слышали там иногда от немногочисленных представителей оборонческого блока упреки и просьбы потерпеть, но находили за то полное сочувствие в большевистской фракции Совета, унося с собой в грязные и холодные окопы убеждение, что мирные переговоры не начнутся, пока вся власть не перейдет к большевистским советам.

Осенью в одном из заседаний Петроградского совета, прибывший с фронта офицер Дубасов сказал: "солдаты сейчас не хотят ни свободы, ни земли. Они хотят одного - конца войны. Что бы вы здесь ни говорили, солдаты больше воевать не будут"...

Это заявление, как передавал газетный хроникер, произвело "непередаваемое впечатление". Было бы напрасно, однако, в этом рефлекторном движении искать признаков сожаления или раскаяния. Оно объясняется тем обстоятельством, что в прогрессирующем развале армии была очевидно такая черта, переход которой считался угрозой даже для... большевизма. По крайней мере, по словам Троцкаго, одним из побудительных мотивов к скорейшему захвату большевиками власти было опасение, что "события на фронте могут произвести в рядах революции чудовищный хаос и ввергнуть в отчаяние рабочий массы".[ [97] ] Петроградский гарнизон, не перестававший играть роковую роль в судьбах революции, составлял предмет исключительного внимания большевистских руководителей. В середине октября Керенский ,пришел к необходимости осуществить корниловский план подчинения Петроградского военного округа главнокомандующему Северным фронтом и вывода на фронт частей Петроградского гарнизона. Мера эта уже запоздала. Гарнизон решительно отказал в повиновении, и Петроградский совет всеми доступными мерами противодействовал выводу частей из столицы. Такое отношение усилило в значительной степени влияние Совета и самыми тесными узами связало судьбу гарнизона с судьбой большевизма.

В стране не было ни одной общественной или социальной группы, ни одной политической партии, которая могла бы, подобно большевикам и к ним примыкающим, так безотговорочно, с такой обнаженной откровенностью призывать армию - "воткнуть штыки в землю". Ибо, хотя в среде, пропитанной духом интернационализма, само слово "Родина" было изъято из обращения, но чувство к ней тлело еще в сердцах.

Армии предстояло сыграть решающую роль в октябрьском перевороте: как прямым содействием ему Петроградского гарнизона, так и отказом фронта от борьбы и сопротивления.

Верховский был прав в одном: русская армия, помимо своей воли, не взирая на разлагающие влияния извне и изнутри и бессилие власти, "исполняла свою задачу"

– правда весьма односторонне - в интересах союзников: русский фронт все еще удерживал против себя 127 вражеских дивизий;[ [98] ] в этом числе - 80 немецких, т.

е. одну треть состава германской армии. Глубина общего развала русских войск учитывалась немецкой главной квартирой, и Гинденбург говорил, что для него не существует совершенно препятствий на русском фронте, в отношении которого он руководствуется только мотивами целесообразности. Петроград казался поэтому весьма заманчивой целью и гипнотизировал общественное мнение по обе стороны линии фронта. У нас - вызывая сильнейшее беспокойство за участь столицы, за рубежом - возбуждая чрезмерно большие иллюзии. Гинденбург и Людендорф иронизирует над этими настроениями людей, которые настолько не владеют нервами, что "потеряли всякое понятие о времени и пространстве" и не могут хотя бы "прикинуть циркулем расстояние от фронта до Петрограда". Гипноз русской столицы подчинил себе и немецкие войска, и их начальников, стремившихся продолжать наступление хотя бы до Нарвы. Гинденбург свидетельствует, что с этим стремлением приходилось вести серьезную борьбу, чтобы отвратить внимание от Риги и перенести его к берегам Адриатического моря".