Чтение онлайн

— Бог есть дух, бог есть дух, бог есть дух…

Неоднократно воспитанники духовных школ обращались к начальству с просьбой отменить вечерние занятия и разрешить каждому заниматься тогда, когда ему удобнее, как водится во всех учебных заведениях. Однако всякий раз они слышали в ответ:

— Ни за что! Так заведено в духовной школе испокон веков, так и будет! Мы хотим, чтобы вы находились под нашим наблюдением. Разреши вам заниматься самостоятельно, так кое-кто вместо духовной литературы начнет читать светскую, упаси боже, безбожную. А так мы видим, чем вы заняты…

По иронии судьбы городской Дом культуры помещался по соседству со зданием семинарии. Семинаристам грустно бывало слышать, как вечерами молодежь с веселым смехом устремлялась на огонек Дома культуры. Оттуда доносились звуки вальса, вызывая щемящую тоску по тому миру, который после трудового дня пел, танцевал, радовался.

Большинство воспитанников были молодыми людьми в возрасте двадцати-тридцати лет. Физически сильные, здоровые люди жили в ненормальных условиях: лишенные физического труда, занятий спортом, они жирели, становились апатичными.

Даже ходить семинаристам следовало степенно и чинно, приучая себя к манерам священника. Но природа требует своего, и время от времени происходили «срывы»: бурсаки играли в салочки или затевали борьбу между собой. От скуки развлекались и детскими забавами; прятали друг у друга тетрадки, книги, письменные принадлежности, одежду…

Часы приближаются к девяти. Чем ближе ужин, тем сильнее возрастает нетерпение семинаристов. Ужин не только прием пищи, он знаменует собой и окончание занятий.

Звонок. Гурьбой устремляются семинаристы в столовую. Краткая молитва, еда под аккомпанемент «Житий святых», затем вечерняя молитва, продолжающаяся полчаса.

Наконец занятия и молитвы остаются позади. До отбоя — около часа. Одни бурсаки, утомленные занятиями, пораньше ложатся в постель. Другие, сидя на койках, беседуют о жизни, о доме, о родных, о девушках и о богатых приходах. Третьи отправляются на прогулку или идут на свидание.

Запрет выходить за стены лавры без разрешения особенно строго действует в вечерние часы. Но начальству надоедает постоянно надзирать за воспитанниками. К тому же вечером у помощника инспектора много других дел. Наиболее смелые бурсаки отваживаются нарушить запрет и покидают территорию лавры. В большинстве случаев все проходит благополучно, но время от времени помощник инспектора устраивает вылазки и ловит ослушников. Тогда свидания на время прекращаются.

После отбоя наглухо запираются двери, калитка и в скверик спускается с цепи собака. Проникнуть в семинарию после отбоя без ведома начальства почти невозможно. Для гуляк оставались два пути: подкупить вахтера, который любил выпить и не гнушался денежными подачками обеспеченных бурсаков, или возвращаться через окна. Опоздавший должен был перелезть через забор так, чтобы не почуяла собака. Зная ее нрав, бурсаки заранее приучали собаку, давали ей лакомые кусочки, ласкали. Барбос привыкал к ним и не лаял. Надо было также договориться с товарищами, которые прикрыли бы окно спальни, но не запирали его. И наконец, нужно было провести рачителя, который в начале двенадцатого обходил спальни, гасил свет и наблюдал, чтобы все лежали на своих местах. Горе тому, чья постель оказывалась пустой.

Существовало два способа обмануть строгого блюстителя семинарских порядков. Первый состоял в том, что семинарист, уходя, разбирал свою постель и изготовлял из разных тряпок подобие фигуры спящего человека. Чучело накрывалось одеялом. Это был крайне опасный ход: в случае обнаружения фальсификации бурсаку угрожало немедленное исключение.

Другой способ заключался в том, что гуляка договаривался с верными друзьями, а те, когда помощник инспектора обнаруживал пустую постель и интересовался, где ее хозяин, скорчив постные лица и воздев глаза к небу, смиренно отвечали:

— Он молится….

В семинарии были фанатично настроенные воспитанники, которые не ограничивались положенными молитвами и вечерами удалялись в укромный уголок, чтобы помолиться дополнительно и не в казенной обстановке. Начальство знало об этом и хотя не особенно поощряло такие молитвенные бдения, но все же не запрещало их и не контролировало, не желая затрагивать интимные религиозные струны души грубыми подозрениями. К тому же оно было уверено, что проникнуть после отбоя в семинарию все равно никто не в состоянии, и поэтому не опасалось обмана.

В том и в другом случае смельчаки шли на большой риск. Нужно было быть твердо уверенным в товарищах, что они ни по злобе, ни по глупости не подведут. Благочестивых и повышенно религиозных семинаристов уже знали. Бурсаки с веселым нравом тоже наперечет были известны начальству. И смешно выглядело бы, если про заведомого весельчака и балагура, этакого Дон-Жуана, вдруг сказали бы:

— Он молится…

Для такого заявления нужно было заранее подготовить почву. И хитрые ловеласы готовились загодя. Несколько вечеров подряд они действительно уходили куда-нибудь в темный уголок, крестились там и клали поклоны. При этом старались попасться на глаза начальству. Лишь после такой подготовки они решались на ночную вылазку.

Андрей постепенно стал осваиваться в семинарии, привыкать к ее порядкам. То, что в первые дни казалось странным, постепенно приобретало силу привычки, а потому выполнялось легче.

Андрей принадлежал к числу тех, кто сближается с людьми не сразу. Больше остальных друзей по учебе ему нравился священник Лев Гатукевич, который был чуть старше Андрея. Поступил отец Лев, так же как и Андрей, сразу в третий класс. До этого он прослужил год на приходе в Белоруссии, откуда был родом. Гатукевича, хотя он и не имел никакого духовного образования, в сан священника посвятил минский архиерей. Но Гатукевич не хотел оставаться невеждой в богословии и, презрев материальные блага приходской жизни, решил окончить духовную семинарию и академию. Это нравилось Андрею и духовно сближало молодых людей. В свободные часы они часто бывали вместе, строили планы будущей пастырской деятельности.

Дружба с Гатукевичем скрашивала скуку семинарской жизни. В первые недели Андрей особенно тосковал по дому, родным, знакомым и, конечно, по Лиде, от которой вот уже третью неделю не было писем.

«Наверно, я ей совершенно безразличен, раз она не соберется черкнуть мне пару строк», — думал огорченно юноша.

Однажды во время обеда Дон-Кихот, важно расхаживавший между рядами столов трапезной с пачкой писем в руке, молча протянул Андрею конверт. Юноша сразу узнал почерк Лиды и обрадовался, но тут же заметил, что конверт распечатан. Не придав этому в первую минуту значения, Андрей сразу принялся читать письмо.

Лида коротко сообщала о себе, о домашних новостях, о том, что Николаю удалось сдать вступительные экзамены и поступить в университет. Теперь он студент, писала она, и, кажется, очень доволен этим. К радости Лиды, Николай собирается вступить в комсомол. Она осторожно намекала, что и Андрею пора бы взяться за ум. В заключение письма Лида просила написать, как он живет, нравятся ли ему его науки и не забыл ли он своих старых знакомых.

После обеда Андрей перечитывал письмо. За этим занятием и застал его Гатукевич. Он поинтересовался, кто пишет. Андрей рассказал вкратце о содержании письма.