Чтение онлайн

— Насколько мне известно, нет.

— Понятно. Вячеслав Платонович, почему вы сказали, что Дина и нож несовместимы?

Мой собеседник как будто воспрял духом:

— Она совершенно не переносит вида крови. Бледнеет, зеленеет, может и сознание потерять. У нее вообще часто голова кружится, давление пониженное. А при виде крови ей совсем плохо становится. Ей, помню, лет двенадцать, кажется, было, Валя ее к домашнему хозяйству приучала. Котлеты она, что ли, тогда затеяла? Не помню точно. Давай, говорит, устанавливай мясорубку, доставай мясо из холодильника… Дина ей — мама, я не могу. И чуть не плачет. Валя рассердилась — что еще за капризы. Ставь мясорубку, говорит. Мясо сама достала, обернулась — а Дина уже на полу. Так и сползла по стеночке. Валя больше и не настаивала, сама перепугалась. Хотя вообще-то Диночка очень хорошо готовит. Только не мясо. Крови видеть не может, это точно.

— Странное свойство для особы женского пола, — прокомментировала я.

Вы не поверите — «адвокат с тридцатилетним стажем» смутился и заалел, как выпускница Смольного, впервые в жизни услышавшая неприличное слово. Я мысленно восхитилась и продолжила свои бестактные вопросы:

— Мать она любит?

— Да. Очень. Все сделает, только не дай Бог Вале лишнее огорчение доставить.

— То есть ради того, чтобы уберечь мать, Дина могла бы сделать что угодно?

— Но не убивать же! — возмутился Вячеслав Платонович. — Несколько странный способ, вы не находите?

— Ну… разные обстоятельства бывают. Хотя я-то, собственно, о другом. Пытаюсь понять, почему бы Дина могла молчать…

— Пожалуй, — он покачал головой. — Чтобы сберечь покой матери, она могла бы промолчать и всю жизнь. Но я не понимаю, как это может относиться к убийству. Не Валя же его?

Честно говоря, я и сама не понимала. Теоретически все эти разрозненные факты и соображения были просто камешками, кусочками, из которых потом — если набрать их достаточно много — должна сложиться какая-то картинка. Но пока… То ли камешков маловато, то ли смотрю я на них не с той стороны или не под тем углом — кучка никак не связанных между собой фрагментов. Рассыпается все.

Исключительно для очистки совести я задала последний вопрос:

— А с отчимом у нее какие были отношения?

— Прохладные.

— Ревновала мать к большой любви?

— Любовь… Да… — непонятно ответил Вячеслав Платонович. — Ревновала? Нет, не думаю. По-моему, он Дине просто не нравился.

Странно. Такой весь воплощенное благородство, герой девичьих грез… Дина — девушка романтическая. И вдруг — «не нравился».

15. М. Тэтчер. Маленькая хозяйка большого дома.

Звонить пришлось так долго, что я было решила — никого нет. Ну же, ведь договаривались!

Дверь, наконец, распахнулась, да так энергично, что треснулась о стену. Кажется, даже штукатурка посыпалась. В проеме мелькнула белобрысенькая шустрая девица росточком едва повыше швабры. Собственно, что девица — это уж я догадалась, потому как о встрече договаривалась с Мариной. А так — пацан и пацан. Мелькнула — и унеслась куда-то в глубь квартиры, только и бросив через плечо:

— Ой, извините, я звонка не слышала, вы Рита? Проходите, я сейчас.

Удивительно было не то, что она не слышала звонка — напротив, не понимаю, как она все-таки ухитрилась его услышать. В ванной гудела стиральная машина, в комнате взревывал пылесос, на плите что-то булькало, причем на всех четырех конфорках сразу.

Я догадывалась, что единственная подруга героини «кровавой сказки» должна быть особой незаурядной, но действительность превзошла самые смелые мои ожидания. Она, действительность, очень это любит. Иногда начинает казаться, что превосходить чьи-то ожидания — вообще ее единственное занятие и любимый спорт. Подробности зависят от ожиданий.

Уже через пять минут мне казалось что хозяек по меньшей мере полдюжины: Марина бултыхала чем-то в ванной, гремела в комнате, влетала на кухню, помешивала в кастрюльках — и снова исчезала, успевая выпалить две-три фразы. Причем, возникая вновь в поле зрения, продолжала точно с того места, на котором остановилась.

— Ой, извините, я сейчас быстренько со всем этим разделаюсь и поговорим. Динка? Да с ума сойти! Чушь какая-то! Правда, правда! Да подумаешь — свидетель! Может, ему соринка в глаз попала. Или понос прошиб — а он сказать стесняется. Знаете, какие совпадения бывают? Бабулечка моя поехала в поликлинику за талончиком, зубы чинить затеяла. Хвать-похвать — сумки нет. Ах, я маша-растеряша, ах я ее в прихожей забыла, ах, голова дырявая! Давай домой. Садится в автобус, глядь — ее сумка. Представляете? Это она от дома этим же автобусом, значит, ехала, а пока в поликлинику заходила, он успел доехать до кольца, развернуться и обратно поехать. А сумка так и стоит. И ведь никто не позарился! Наверное, думали — бомба. А может, побрезговали — ридикюльчик-то — без слез не взглянешь, наверное, еще с первой мировой. Да чтоб тебя!

Возглас относился к пылесосу, который никак не хотел влезать на свое место в стенном шкафу. Марина нырнула в недра шкафа, скрывшись там почти целиком. С полминуты из шкафа доносилось неясное бормотание и шурум-бурум — чего-то она там двигала. Потом из шкафа вылетела босоножка. Правая. Затем на свет божий появилась сияющая Марина, торжественно воздевшая над собой левую босоножку под пару первой.

— Так я и знала, что это мамулечка их куда-то задвинула. Все лето искала — а она не признается. Прямо генерал Карбышев! — она подумала и добавила: — А может, просто склероз.

Марина поразительно чувствовала ритм событий. Или темп? Последняя фраза совершенно не укладывалась на всю эту скорость — так она меланхолически замерла посреди прихожей с этой левой босоножкой. Ненадолго, на минуту, не больше — на фразу хватило, и гармония смысла и формы была соблюдена.

Интересно, в какой театральной студии ее этому учили?

Пылесос наконец благополучно разместился в шкафу, Марина скрылась в ванной, стиральная машина смолкла, минут пять до меня доносилось неясное бултыхание, затем стихло и оно. Марина появилась на кухне, заглянула во все кастрюльки и сковородки, безжалостно сдвинула одну из них на подставку, плюхнула на освободившуюся конфорку чайник, набулькала себе в чашку холодной заварки, мне налила чего-то желтого и холодного — «сейчас кофе будет, а пока вот компот, вкусный, правда, правда, из алычи, только, может, кисловат, можно сахару добавить… не надо?.. я тоже мало кладу, люблю, когда кисло, лимоны вообще прямо так ем, мамуленька говорит, я в пять лет от всех спряталась и три кило втихую смолотила, пока они ящик смотрели… а я не помню, жалко, да?» — жестом фокусника раздобыла откуда-то из под шкафа черную керамическую пепельницу, в которой лежала сигаретная пачка — и с облегчением плюхнулась на диванчик, едва не придавив громадного серого котофея.

Говорят, в самом центре тайфуна всегда прекрасная погода — тишь и полный штиль. Наверное, да. В квартире бушевал смерч, самум, ураган, а котище безмятежно дрых, лишь в моменты появления хозяйки на кухне слегка приоткрывал левый глаз — может, пожрать дадут? Убедившись, что надежды пока беспочвенны, возвращался к прерванным сновидениям. Вот у кого терпению учиться!

Марина энергично прикурила и продолжила монолог, свободной рукой почесывая мохнатый кошачий бок:

— Мамулечку мою угораздило ногу сломать. Есть-то ей чего-то надо? Иначе никакой уважающий себя перелом зарастать не будет, правильно? Тем более, ей же не двадцать лет. А от больничной еды нормальный же человек сразу помрет. Или наоборот, от голода. И еще дед бабулю в санаторий отправил, суставы лечить. В местном собесе — или как это теперь называется? — путевка бесплатная нарисовалась. Чудеса, правда? А сам теперь на сухомятке сидит. Матушка в третьей лежит, за мостом, знаете? Дедуля в районе первой набережной живет. А я вот тут. Вертолетик бы мне какой-никакой завалящий, — она прыснула и дернула за ухо сонную животину. Животина, видать, привыкла к такому обращению, ибо не повела даже усом.

Было бы вполне естественно, если бы словесный поток звучал где-нибудь в регистре Буратино: вся логика на месте, только скорость кто-то перепутал. Но голос у Марины был на удивление низкий, звучный и красивый — только очень уж быстрый. Впрочем, нет, слова она произносила с обычной скоростью, только темы менялись уж больно… калейдоскопично. Но связно, ничего не скажешь.

— Хорошо хоть, каникулы сейчас. Иначе только разорваться. Так и мотаюсь между тремя районами. Можно бы и у деда пожить, да этого охламона не бросишь, его тоже кормить да вычесывать надо.