Чтение онлайн

Ортега-и-Гассет может быть сколько угодно знаменит, но это не делает его слова истинными или обязательными. Впрочем, возможно, он прав, если описал словом «метафора» то, как философы говорят о сознании. Даже то, что явление идеально, не делает его недоступным описанию или рассуждению. Никто еще не доказал, что сознание действительно идеально. Это мнение Диамата, спутавшего сознание с мышлением. Это раз. Во-вторых, ни один философ не говорит, что трудно рассуждать, к примеру, о логике. А она уж точно идеальна, потому что искусственно создана людьми как способ говорить о правильном мышлении.

Сознание до тех пор трудно для описания, пока мы говорим не о нем, а о чем-то ином, используя слово «сознание» в переносном значении. Как метафору.

Нет, я не хочу прощаться с этой работой и еще вернусь к ней однажды. Но пока у меня больше нет сил сдерживаться и не ругаться из-за метафорического языка Философии. Я прошу прощения у Т. П. Мяташа за свои придирки и прямо говорю, что ругаюсь только потому, что эта работа дает возможность ругаться. В большинстве остальных просто нет ничего, что стоит даже ругани.

Могу сказать, что с этой работы для меня начинается новая русская философия сознания. Точнее, одна из школ философии сознания, потому что есть и другие.

Я хочу закончить разговор о советской Философии обзором последних словарей, потому что словари всегда подводят итоги какого-то периода в развитии Науки. И раз на рубеже третьего тысячелетия ученые вдруг начали обильно создавать философские словари, значит, это и рубеж научный, даже если Науку понимать не как поиск истины. Во всяком случае, обзор психологических словарей и разных учебников уже достаточно определенно показал, что творится у нас в научном сообществе. Кратко говоря: по-старому жить невозможно, а по-новому еще не умеем. В итоге — стараемся. Старательность воспринимается как хорошее качество, но это только потому, что никто не задумывался о ней, как и о сознании.

Старательность не хороша. Она так оценивается лишь у ребенка, когда взрослые хотят его поощрить. На деле же старательность плохая оценка, потому что означает, что человек не умеет делать дело и не знает того, за что взялся. Вот и большинство попыток говорить о сознании в лучшем случае выполнены людьми старательными, в худшем — почувствовавшими не то, что наша Наука сейчас буксует, а то, что есть рынок и можно на нем заработать. Легко и быстро.

Ведь словарь и учебник — это самые раскупаемые книги. К тому же они выглядят обманчиво легкими. Как кажется, их можно написать не с той глубиной, что исследование по отдельной теме. Это иллюзия. В одном из писем Чехов извиняется за то, что пишет длинно, поскольку у него нет времени писать кратко. Краткость словарей и общих курсов или Введений — именно такая обманчивая краткость большей глубины, требующая не проскакивать над сложными местами на словесном искусстве, «как фанера над Парижем», а отвечать за каждое свое слово.

В общем, как после любой революции, у нас время, когда к власти приходят новые люди, и многие из них только что с фронта, поэтому они ожидают к себе снисхождения… Как вы догадываетесь, в новых русских философских словарях происходит все то же самое.

Некоторые из них, как, например, «Философско-энциклопедический словарь. Человек» (2000 г.) под редакцией И. Фролова, не стесняются заявить про себя: «Вниманию читателей предлагается в некотором роде уникальное для нашей страны издание». При этом в нем нет ни сознания, ни осознавания, хотя есть бессознательное. Открывающая его выспренная и высокопарная статья И. Фролова и В. Борзенкова замахивается на «сущностное определение человека» и с очевидностью претендует на то, чтобы быть своеобразным итогом современной антропологии. Но слово сознание они явно употребляют, не замечая его. Даже когда заявляется собственная мировоззренческая позиция авторов, надо полагать, они не заметили, что упомянули сознание:

«Крупнейшим открытием XIXвека стала идея К. Маркса о том, что антропология должна быть переосмыслена через проблему социальности, что человеческая природа исторична. Марксизм связывает понимание сущности человека с общественными условиями его функционирования и развития, сознательной деятельностью…» (Фролов, Борзенков // Человек, с. 8).

Надо полагать, что о сознании новые русские антропологи говорят бессознательно, потому что, когда они перечисляют свойства, определяющие сущность человека, сознание не упоминается:

«Лишь человек обладает традицией, памятью, высшими эмоциями, способностью думать, утверждать, отрицать, считать, планировать, рисовать, фантазировать. Только он может знать о своей смерти, любить в подлинном смысле этого слова, лгать, обещать, удивляться, молиться, грустить, презирать, быть надменным, зазнаваться, плакать и смеяться, обладать юмором, быть ироничным, играть роль, познавать, опредмечивать свои замыслы и идеи, воспроизводить существующее, известное ему, и создавать нечто новое, не существовавшее ранее в условиях данной ему действительности» (Там же, с. 6).

Весь этот бред можно было бы просто опустить, но он слишком показателен для отношения спекулянтов всех стран, объединяющихся вокруг рынка по имени человек.

Ладно, оставим. Это пример словаря, лишь претендующего на то, чтобы быть философским или энциклопедическим. Это бессознательно-энциклопедический словарь.

Если же говорить о собственно философских словарях, то в них по большей части царит та же самая растерянность, как только дело касается сознания. Словарь Г. Кириленко и Е. Шевцова я разбирать не буду, — он повторяет их книгу, которую я разбирал в предыдущей главе. Но это явно новый словарь, ищущий, как можно жить без диалектико-материалистической культуры.

Естественно, культура эта, которую можно назвать культурой советского философского мышления, по-прежнему жива и в наших словарях. Я повторю, что не ратую за то, чтобы она исчезла, я как раз, скорее, за то, чтобы она выжила в той части, где Диамат действительно точнее других школ описывает действительность. Поэтому я читаю такие словари, в первую очередь, с вопросом: думают авторы или повторяют старое? К примеру, я читаю «Современный философский словарь» под редакцией В. Кемерова (1996):

«Сознание — способность человека оперировать образами социальных взаимодействий, действий с предметами, природных и культурных связей, отделенными от непосредственных контактов с людьми и актов деятельности, рассматривать эти образы в качестве условий, средств, ориентиров своего поведения».

Да-а… Будто американский ученый приехал к папуасам и еще не научился выражаться на нашем языке. Наверное, по-американски он думать умеет, но у меня возникает вопрос: связана ли способность думать с языком, на котором ученый пытается излагать свои мысли? Если он сейчас еще и завернет к отражению, то мне станет окончательно скучно:

«Понятие сознания уже понятия психики; психика трактуется как средство взаимодействия живого существа (в том числе и человеческого индивида) с непосредственной средой, как отражение им жизненного процесса…».

Непосредственная среда как отражение жизненного процесса!.. Да я даже начинаю восхищаться этим безымянным художником. Вот кто, к примеру, придумал эти ходячие словечки: С точки зрения банальной эрудиции!.. — и как там дальше? Ведь тоже гений был.

Что стоит отметить — это то, что сознание определяется здесь через образы. Я уже рассказывал, что в думающей советской Психологии теория образов оказалось той отдушиной, куда мысль исследователей сбегала от догмы. Возможность дал сам Сталин, бездумно, бессознательно заговоривший об идеях, что и повторил Краткий философский словарь. Иными словами, теория образов — это оборотная сторона советской Психологии, ну и в каком-то смысле диалектического понимания сознания. Ясно и то, что разговор об образах — это не разговор о сознании, а разговор о его содержании, если образы понимаются феноменологически, то есть как явления, или разговор о его устройстве, если они понимаются психологически. В любом случае, просто поменять отражение и образы местами — это не поиск, а, скорее всего, растерянность.