Чтение онлайн

Жуткое построение эзотерической логики, но переводится просто: очищает медитация, а что такое медитация узнаете в медитации. Да-а…

Кстати, медитация — это просто размышление. Но Бейли явно понимает здесь нечто вроде йогической дхьяны.

Но что такое дхьяна? Как можно переводить это понятие на русский латинским словом meditatio, которого мы тоже не понимаем? Сначала надо понять эти слова изнутри, лучше всего, по прямой передаче кого-то из учителей, владеющих искусством дхьяны, к примеру. Или же, хорошенько разобравшись в тех сочинениях, которые говорят о них. Именно поэтому я не хочу в этой книге о сознании трогать то, что обычно переводят словом «сознание» в буддизме, йоге или даже у таких сильно прозападных восточных учителей, как Вивекананда или Ауробиндо Гхош.

Но зато я могу определенно назвать то русское учение, которое, рассказывая о Востоке, призывало очищать сознание. Это Агни-йога Елены Рерих.

В ее письмах прямо звучат слова, зажегшие души многих русских искателей, что сознание можно и нужно очищать.

Но что она понимала под сознанием? Пожалуй, самое подробное определение сознания дается в «Учении Живой Этики. Знаки Агни Йоги», параграф 275:

«Веданта правильно указывает, что дух остается неприкосновенным. Огненное зерно духа остается в стихийной цельности, ибо значение стихий неизменяемо, но эманации зерна изменяются в зависимости от роста сознания.

Так можно понять, что зерно духа есть частица стихийного огня, а накопленная вокруг него энергия есть сознание» (Учение Живой Этики, с. 175–176).

Мне не нравится, что Елена Рерих здесь использует слово «энергия». Это слово само требует перевода и поэтому только затемняет смысл. Но зато оно сближает агни-йогическое понимание сознания с современным физическим пониманием его как поля. Это тем более важно, что речь в Агни-йоге вообще идет о некоем ином, «параллельном» физической Вселенной Огненном мире, который и определяет природу нашего духа.

Что ж, возможно, это еще весьма смутное определение окажется однажды одним из самых истинных в глазах Науки.

В мистических, да и любых «особых» пониманиях сознания так много смутного и неясного, что они кажутся воздушными замками по сравнению с основательной крепостью Науки. Но это только до тех пор, пока мы не начинаем разбирать научные баррикады и не обнаруживаем, что вся научная основательность превращается в дым и прах, стоит речи зайти о сознании. Воздушные и песочные замки научного пограничья на поверку оказываются гораздо более живыми, хотя бы потому, что они подвигают людей к поиску и творческому исследованию.

Наверное, в учениях, подобных Агни-йоге очень много уязвимого по сравнению с неуязвимо-защищенной пустотой Науки. Но лично же мне гораздо важнее, что огненно-воздушный замок Агни-йоги привел к самопознанию множество людей. Я подозреваю даже то, что понятие «очищение сознания» вошло лично в мое сознание изначально именно из Агни-йоги. И, не осознавая этого, я принес его к тем людям, у которых учился во время этнографических поездок по России. А там я «узнал» в том, что говорили об очищении они, очищение сознания Агни-йоги.

В следующем разделе я расскажу о том, как понимали сознание мазыки. Но сейчас, пройдя такой большой путь по морям сознания, я уже не так уверен, что сами они говорили именно о сознании, а не о духе, к примеру, или не о душе. Очень даже возможно, что они всего лишь поддакивали мне, позволяли дать тому, что видели, удобное для моего понимания имя.

Впрочем, почитайте мои воспоминания, и вам будут понятны причины моих сомнений.

Я уже много рассказывал о мазыках, но в этой книге надо кратко повториться, чтобы не читавшему мои предыдущие работы все было понятно.

Мазыками называли себя офени — те самые коробейники, о которых поется в старой русской песне. Офени жили на территории теперешних Владимирской и Ивановской областей, занимая местность от Коврова до Шуи с запада на восток и от Южи до Суздаля с севера на юг. Иногда их называли Суздала, иногда ходоки или ходебщики. Они ходили со своими коробушками или разъезжали на телегах с мелким товаром по всей Руси Великой и даже за ее пределами.

Офени создали тайный язык — маяк, как создавали в старину свои языки все ремесленные цеха. Через Владимирский централ — основную пересыльную тюрьму царской России — их язык закрепился у воров под именем фени, маяков и музыки. Музыка явно происходит от второго самоназвания офеней — мазыков. Мазыки, очевидно, есть искажение офеньского самоназвания — мае, масыга, что в свою очередь, видимо, лишь чтение наоборот местоимения сам — я сам.

Однако мои «информаторы», как это принято называть в этнографии, а лучше, мои учители, говорили, что мазыки это искажение слова музыки, то есть скоморохи. И свои знания они вели от скоморохов, которые, как они утверждали, осели среди офеней при Петре Первом. Насколько это достоверно, я не знаю. Документальных подтверждений нет. Но если учесть, что с конца XIX века офени как сообщество, основывающееся на торговле вразнос, исчезает, убитое появившейся железной дорогой и ростом крупной промышленности, а сами офени постепенно растворяются в местном населении, то ясно, что для сохранения тех знаний, что мне довелось собрать, нужна была какая-то особая культура. Некая общественная среда, способная хранить и передавать. А ею может быть только сообщество, воспитанное в определенных обычаях.

Впрочем, и она не выдержала испытания советским строем. Я видел детей и внуков моих учителей. Они не только не хотели брать всего этого, но даже стыдились своих дедов, считая их «ненормальными». Это, пожалуй, верно…

Мне довольно сложно рассказывать о мазыкских представлениях о сознании по двум причинам. Во-первых, никто из них никогда не читал мне об этом каких-то лекций, так чтобы это можно было записать, тем более процитировать. Все знания были как бы растворены в общей ткани разговоров и действий, и их теперь непросто отделить от того, как я все это понял. Во-вторых, с первых же встреч с этими людьми я был погружен в прямую работу с сознанием с такой силой, что просто стал видеть сознание так же, как и они. И потом все рассказы ложились на это видение, а вовсе не на какие-то научные мнения и сомнения. И когда я сейчас рассказываю о сознании, я очень часто замечаю, что меня не понимают, потому что исходят из другого основания.

Поэтому я сначала постараюсь воссоздать ту обстановку, то состояние ума, в котором я учился у мазыков. Это значительно облегчит понимание меня. Даже если вы не согласитесь с тем, что сознание таково, вам хотя бы будет понятно, почему я говорю о нем таким образом. Для этого я вначале просто приведу рассказ, написанный лет восемь тому назад, который я публиковал когда-то под именем Алексея Андреева. [2]

В нем описывается подлинное событие. Но до тех пор, пока я учился и не овладел по-настоящему тем, что делали учившие меня люди, я писал под другим именем, пытаясь этим показать, что передаю не собственные знания.

Рассказанное относится к лету 1985 года, когда я только начал свои этнографические сборы. В 1991 году я попросил у последнего из стариков — Похани — разрешение рассказывать об этом людям. Он сказал:

— Ну, уж раз ты все равно решил учить других, так уж хотя бы учи так, чтоб учиться самому.

Поэтому я начал преподавать то, что сами Мазыки называли Хитрой наукой. Как русскую этнопсихологию или народную психологию русских. И преподавал всегда так, чтобы не только убедиться, что я знаю то, чему учу, но и владею им на деле. Такой подход, как вы понимаете, ставит перед преподавателем жесткие требования к самому себе.